Авторы
 

IV

— Здравствуй, земляк, — отрывисто сказал Тарантьев, протягивая мохнатую руку к Обломову. — Чего ты это лежишь по сю пору, как колода? — Не подходи, не подходи: ты с холода! — говорил Обломов, прикрываясь одеялом. — Вот еще — что выдумал — с холода! — заголосил Тарантьев. — Ну, ну, бери руку, коли дают! Скоро двенадцать часов, а он валяется! Он хотел приподнять Обломова с постели, но тот предупредил его, опустив быстро ноги и сразу попав ими в обе туфли. — Я сам сейчас хотел вставать, — сказал он зевая. — Знаю я, как ты встаешь: ты бы тут до обеда провалялся. Эй, Захар! Где ты там, старый дурак? Давай скорей одеваться барину. — А вы заведите-ка прежде своего Захара, да и лайтесь тогда! — заговорил Захар, войдя в комнату и злобно поглядывая на Тарантьева. — Вон натоптали как, словно разносчик! — прибавил он. — Ну, еще разговаривает, образина! — говорил Тарантьев и поднял ногу, чтоб сзади ударить проходившего мимо Захара; но Захар остановился, обернулся к нему и ощетинился. — Только вот троньте! — яростно захрипел он. — Что это такое? Я уйду... — сказал он, идучи назад к дверям. — Да полно тебе, Михей Андреич, какой ты неугомонный! Ну что ты его трогаешь? — сказал Обломов. — Давай, Захар, что нужно! Захар воротился и, косясь на Тарантьева, проворно шмыгнул мимо его. Обломов, облокотясь на него, нехотя, как очень утомленный человек, привстал с постели и, нехотя же перейдя на большое кресло, опустился в него и остался неподвижен, как сел. Захар взял со столика помаду, гребенку и щетки, напомадил ему голову, сделал пробор и потом причесал его щеткой. — Умываться теперь, что ли, будете? — спросил он. — Немного погожу еще, — отвечал Обломов, — а ты поди себе. — Ах, да и вы тут? — вдруг сказал Тарантьев, обращаясь к Алексееву в то время, как Захар причесывал Обломова. — Я вас и не видал. Зачем вы здесь? Что это ваш родственник какая свинья! Я вам все хотел сказать... — Какой родственник? У меня никакого родственника нет, — робко отвечал оторопевший Алексеев, выпуча глаза на Тарантьева. — Ну, вот этот, что еще служит тут, как его?.. Афанасьев зовут. Как же не родственник? — родственник. — Да я не Афанасьев, а Алексеев, — сказал Алексеев, — у меня нет родственника. — Вот еще не родственник! Такой же, как вы, невзрачный, и зовут тоже Васильем Николаичем. — Ей-богу, не родня; меня зовут Иваном Алексеичем. — Ну, все равно, похож на вас. Только он свинья; вы ему скажите это, как увидите. — Я его не знаю, не видал никогда, — говорил Алексеев, открывая табакерку. — Дайте-ка табаку! — сказал Тарантьев. — Да у вас простой, не французский? Так и есть, — сказал он понюхав. — Отчего не французский? — строго прибавил потом. — Да, еще этакой свиньи я не видывал, как ваш родственник, — продолжал Тарантьев. — Взял я когда-то у него, уж года два будет, пятьдесят рублей взаймы. Ну, велики ли деньги пятьдесят рублей? Как, кажется, не забыть? Нет, помнит: через месяц, где ни встретит: «А что ж должок?» — говорит. Надоел! Мало того, вчера к нам в департамент пришел: «Верно, вы, говорит, жалованье получили, теперь можете отдать». Дал я ему жалованье: пошел при всех срамить, так он насилу двери нашел. «Бедный человек, самому надо!» Как будто мне не надо! Я что за богач, чтоб ему по пятидесяти рублей отваливать! Дай-ка, земляк, сигару. — Сигары вон там, в коробочке, — отвечал Обломов, указывая на этажерку. Он задумчиво сидел в креслах, в своей лениво-красивой позе, не замечая, что вокруг него делалось, не слушая, что говорилось. Он с любовью рассматривал и гладил свои маленькие, белые руки. — Э! Да это всё те же? — строго спросил Тарантьев, вынув сигару и поглядывая на Обломова. — Да, те же, — отвечал Обломов машинально. — А я говорил тебе, чтоб ты купил других, заграничных? Вот как ты помнишь, что тебе говорят! Смотри же, чтоб к следующей субботе непременно было, а то долго не приду. Вишь, ведь какая дрянь! — продолжал он, закурив сигару и пустив одно облако дыма на воздух, а другое втянув в себя. — Курить нельзя. — Ты рано сегодня пришел, Михей Андреич, — сказал Обломов зевая. — Что ж, я надоел тебе, что ли? — Нет, я так только заметил; ты обыкновенно к обеду прямо приходишь, а теперь только еще первый час. — Я нарочно заранее пришел, чтоб узнать, какой обед будет. Ты все дрянью кормишь меня, так я вот узнаю, что-то ты велел готовить сегодня. — Узнай там, на кухне, — сказал Обломов. Тарантьев вышел. — Помилуй! — сказал он воротясь. — Говядина и телятина! Эх, брат Обломов, не умеешь ты жить, а еще помещик! Какой ты барин? По-мещански живешь; не умеешь угостить приятеля! Ну, мадера-то куплена? — Не знаю, спроси у Захара, — почти не слушая его, сказал Обломов, — там, верно, есть вино. — Это прежняя-то, от немца? Нет, изволь в английском магазине купить. — Ну, и этой довольно, — сказал Обломов, — а то еще посылать! — Да постой, дай деньги, я мимо пойду и принесу; мне еще надо кое-куда сходить. Обломов порылся в ящике и вынул тогдашнюю красненькую десятирублевую бумажку. — Мадера семь рублей стоит, — сказал Обломов, — а тут десять. — Так дай все: там дадут сдачи, не бойся! Он выхватил из рук Обломова ассигнацию и проворно спрятал в карман. — Ну, я пойду, — сказал Тарантьев, надевая шляпу, — а к пяти часам буду; мне надо кое-куда зайти: обещали место в питейной конторе, так велели понаведаться... Да вот что, Илья Ильич: не наймешь ли ты коляску сегодня, в Екатерингоф ехать? И меня бы взял. Обломов покачал головой в знак отрицания. — Что, лень или денег жаль? Эх ты, мешок! — сказал он. — Ну, прощай пока... — Постой, Михей Андреич, — прервал Обломов, мне надо кое о чем посоветоваться с тобой. — Что еще там? Говори скорей: мне некогда. — Да вот на меня два несчастья вдруг обрушились. С квартиры гонят... — Видно, не платишь: и поделом! — сказал Тарантьев и хотел идти. — Поди ты! Я всегда вперед отдаю. Нет, тут хотят другую квартиру отделывать... Да постой! Куда ты? Научи, что делать: торопят, через неделю чтоб съехали... — Что я за советник тебе достался?.. Напрасно ты воображаешь... — Я совсем ничего не воображаю, — сказал Обломов, — не шуми и не кричи, а лучше подумай, что делать. Ты человек практический... Тарантьев уже не слушал его и о чем-то размышлял. — Ну, так и быть, благодари меня, — сказал он, снимая шляпу и садясь, — и вели к обеду подать шампанского: дело твое сделано. — Что такое? — спросил Обломов. — Шампанское будет? — Пожалуй, если совет стоит... — Нет, сам-то ты не стоишь совета. Что я тебе даром-то стану советовать? Вон спроси его, — прибавил он, указывая на Алексеева, — или у родственника его. — Ну, ну, полно, говори! — просил Обломов. — Вот что: завтра же изволь переезжать на квартиру... — Э! Что придумал! Это я и сам знал... — Постой, не перебивай! — закричал Тарантьев. — Завтра переезжай на квартиру к моей куме, на Выборгскую сторону... — Это что за новости? На Выборгскую сторону! Да туда, говорят, зимой волки забегают. — Случается, забегают с островов, да тебе что до этого за дело? — Там скука, пустота, никого нет. — Врешь! Там кума моя живет: у ней свой дом, с большими огородами. Она женщина благородная, вдова, с двумя детьми; с ней живет холостой брат: голова, не то что вот эта, что тут в углу сидит, — сказал он, указывая на Алексеева, — нас с тобой за пояс заткнет! — Да что ж мне до всего до этого за дело? — сказал с нетерпением Обломов. — Я туда не перееду. — А вот я посмотрю, как ты не переедешь. Нет, уж коли спросил совета, так слушайся, что говорят. — Я не перееду, — решительно сказал Обломов. — Ну, так черт с тобой! — отвечал Тарантьев, нахлобучив шляпу, и пошел к дверям. — Чудак ты этакой! — воротясь, сказал Тарантьев. — Что тебе здесь сладко кажется? — Как что? От всего близко, — говорил Обломов, — тут и магазины, и театр, и знакомые... центр города, всё... — Что-о? — перебил Тарантьев. — А давно ли ты ходил со двора, скажи-ка? Давно ли ты был в театре? К каким знакомым ходишь ты? На кой чорт тебе этот центр, позволь спросить! — Ну как зачем? Мало ли зачем! — Видишь, и сам не знаешь! А там, подумай: ты будешь жить у кумы моей, благородной женщины, в покое, тихо; никто тебя не тронет; ни шуму, ни гаму, чисто, опрятно. Посмотри-ка, ведь ты живешь точно на постоялом дворе, а еще барин, помещик! А там чистота, тишина; есть с кем и слово перемолвить, как соскучишься. Кроме меня, к тебе и ходить никто не будет. Двое ребятишек — играй с ними, сколько хочешь! Чего тебе? А выгода-то, выгода какая. Ты что здесь платишь? — Полторы тысячи. — А там тысячу рублей почти за целый дом! Да какие светленькие, славные комнаты! Она давно хотела тихого, аккуратного жильца иметь — вот я тебя и назначаю... Обломов рассеянно покачал головой в знак отрицания. — Врешь, переедешь! — сказал Тарантьев. — Ты рассуди, что тебе ведь это вдвое меньше станет: на одной квартире пятьсот рублей выгадаешь. Стол у тебя будет вдвое лучше и чище; ни кухарка, ни Захар воровать не будут... В передней послышалось ворчанье. — И порядка больше, — продолжал Тарантьев, ведь теперь скверно у тебя за стол сесть! Хватишься перцу — нет, уксусу не куплено, ножи не чищены; белье, ты говоришь, пропадает, пыль везде — ну, мерзость! А там женщина будет хозяйничать: ни тебе, ни твоему дураку, Захару... Ворчанье в передней раздалось сильнее. — Этому старому псу, — продолжал Тарантьев, — ни о чем и подумать не придется: на всем готовом будешь жить. Что тут размышлять? Переезжай, да и конец... — Да как же это я вдруг, ни с того ни с сего, на Выборгскую сторону... — Поди с ним! — говорил Тарантьев, отирая пот с лица. — Теперь лето: ведь это все равно, что дача. Что ты гниешь здесь летом-то, в Гороховой?.. Там Безбородкин сад, Охта под боком, Нева в двух шагах, свой огород — ни пыли, ни духоты! Нечего и думать: я сейчас же до обеда слетаю к ней — ты дай мне на извозчика, — и завтра же переезжать... — Что это за человек! — сказал Обломов. — Вдруг выдумает черт знает что: на Выборгскую сторону... Это немудрено выдумать. Нет, вот ты ухитрись выдумать, чтоб остаться здесь. Я восемь лет живу, так менять-то не хочется.. — Это кончено: ты переедешь. Я сейчас еду к куме, про место в другой раз наведаюсь... Он было пошел. — Постой, постой! Куда ты? — остановил его Обломов. — У меня еще есть дело, поважнее. Посмотри, какое я письмо от старосты получил, да реши, что мне делать. — Видишь, ведь ты какой уродился! — возразил Тарантьев. — Ничего не умеешь сам сделать. Все я да я! Ну, куда ты годишься? Не человек: просто солома! — Где письмо-то? Захар, Захар! Опять он куда-то дел его! — говорил Обломов. — Вот письмо старосты, — сказал Алексеев, взяв скомканное письмо. — Да, вот оно, — повторил Обломов и начал читать вслух. — Что ты скажешь? Как мне быть? — спросил, прочитав, Илья Ильич. — Засухи, недоимки... — Пропащий, совсем пропащий человек! — говорил Тарантьев. — Да отчего же пропащий? — Как же не пропащий? — Ну, если пропащий, так скажи, что делать? — А что за это? — Ведь сказано, будет шампанское: чего же еще тебе? — Шампанское за отыскание квартиры: ведь я тебя облагодетельствовал, а ты не чувствуешь этого, споришь еще; ты неблагодарен! Подь-ка сыщи сам квартиру! Да что квартира? Главное, спокойствие-то какое тебе будет: все равно как у родной сестры. Двое ребятишек, холостой брат, я всякий день буду заходить... — Ну хорошо, хорошо, — перебил Обломов, — ты вот теперь скажи, что мне с старостой делать? — Нет, прибавь портер к обеду, так скажу. — Вот теперь портер! Мало тебе... — Ну, так прощай, — сказал Тарантьев, опять надевая шляпу. — Ах ты, боже мой! Тут староста пишет, что дохода «тысящи две яко помене», а он еще портер набавил! Ну хорошо, купи портеру. — Дай еще денег! — сказал Тарантьев. — Ведь у тебя останется сдача от красненькой. — А на извозчика на Выборгскую сторону? — отвечал Тарантьев. Обломов вынул еще целковый и с досадой сунул ему. — Староста твой мошенник — вот что я тебе скажу, — начал Тарантьев, пряча целковый в карман, — а ты веришь ему, разиня рот. Видишь, какую песню поет! Засухи, неурожай, недоимки да мужики ушли. Врет, все врет! Я слышал, что в наших местах, в Шумиловой вотчине, прошлогодним урожаем все долги уплатили, а у тебя вдруг засуха да неурожай. Шумиловское-то в пятидесяти верстах от тебя только: отчего ж там не сожгло хлеба? Выдумал еще недоимки! А он чего смотрел? Зачем запускал? Откуда это недоимки? Работы, что ли, или сбыта в нашей стороне нет? Ах он, разбойник! Да я бы его выучил! А мужики разошлись оттого, что сам же он, чай, содрал с них что-нибудь, да и распустил, а исправнику и не думал жаловаться. — Не может быть, — говорил Обломов, — он даже и ответ исправника передает в письме — так натурально... — Эх, ты! Не знаешь ничего. Да все мошенники натурально пишут — уж это ты мне поверь! Вот, например, — продолжал он, указывая на Алексеева, — сидит честная душа, овца овцой, а напишет ли он натурально? — Никогда. А родственник его, даром что свинья и бестия, тот напишет. И ты не напишешь натурально! Стало быть, староста твой уж потому бестия, что ловко и натурально написал. Видишь ведь, как прибрал, слово к слову: «Водворить на место жительства». — Что ж делать-то с ним? — спросил Обломов. — Смени его сейчас же. — А кого я назначу? Почем я знаю мужиков? Другой, может быть, хуже будет. Я двенадцать лет не был там. — Ступай в деревню сам: без этого нельзя; пробудь там лето, а осенью прямо на новую квартиру и приезжай. Я уж похлопочу тут, чтоб она была готова. — На новую квартиру, в деревню, самому! Какие ты все отчаянные меры предлагаешь! — с неудовольствием сказал Обломов. — Нет чтоб избегнуть крайностей и придержаться средины... — Ну, брат Илья Ильич, совсем пропадешь ты. Да я бы на твоем месте давным-давно заложил имение да купил бы другое или дом здесь, на хорошем месте: это стоит твоей деревни. А там заложил бы и дом да купил бы другой... Дай-ка мне твое имение, так обо мне услыхали бы в народе-то. — Перестань хвастаться, а выдумай, как бы и с квартиры не съезжать, и в деревню не ехать, и чтоб дело сделалось... — заметил Обломов. — Да сдвинешься ли ты когда-нибудь с места? — говорил Тарантьев. — Ведь погляди-ка ты на себя: куда ты годишься? Какая от тебя польза отечеству? Не может в деревню съездить! — Теперь мне еще рано ехать, — отвечал Илья Ильич, — прежде дай кончить план преобразований, которые я намерен ввести в имение... Да знаешь ли что, Михей Андреич? — вдруг сказал Обломов. — Съезди-ка ты. Дело ты знаешь, места тебе тоже известны; а я бы не пожалел издержек. — Я управитель, что ли, твой? — надменно возразил Тарантьев. — Да и отвык я с мужиками-то обращаться... — Что делать? — сказал задумчиво Обломов. — Право, не знаю. — Ну, напиши к исправнику: спроси его, говорил ли ему староста о шатающихся мужиках, — советовал Тарантьев, — да попроси заехать в деревню; потом к губернатору напиши, чтоб предписал исправнику донести о поведении старосты. «Примите, дескать, ваше превосходительство, отеческое участие и взгляните оком милосердия на неминуемое, угрожающее мне ужаснейшее несчастие, происходящее от буйственных поступков старосты, и крайнее разорение, коему я неминуемо должен подвергнуться, с женой и малолетними, остающимися без всякого призрения и куска хлеба, двенадцатью человеками детей...» Обломов засмеялся. — Откуда я наберу столько ребятишек, если попросят показать детей? — сказал он. — Врешь, пиши: с двенадцатью человеками детей; оно проскользнет мимо ушей, справок наводить не станут, зато будет «натурально»... Губернатор письмо передаст секретарю, а ты напишешь в то же время и ему, разумеется со вложением, — тот и сделает распоряжение. Да попроси соседей: кто у тебя там? — Добрынин там близко, — сказал Обломов, — я здесь с ним часто виделся; он там теперь. — И ему напиши, попроси хорошенько: «Сделаете, дескать, мне этим кровное одолжение и обяжете как христианин, как приятель и как сосед». Да приложи к письму какой-нибудь петербургский гостинец... сигар, что ли. Вот ты как поступи, а то ничего не смыслишь. Пропащий человек! У меня наплясался бы староста: я бы ему дал! Когда туда почта? — Послезавтра, — сказал Обломов. — Так вот садись да и пиши сейчас. — Ведь послезавтра, так зачем же сейчас? — заметил Обломов. — Можно и завтра. Да послушай-ка, Михей Андреич, — прибавил он, — уж доверши свои «благодеяния»: я, так и быть, еще прибавлю к обеду рыбу или птицу какую-нибудь. — Чего еще? — спросил Тарантьев. — Присядь да напиши. Долго ли тебе три письма настрочить? — Ты так «натурально» рассказываешь... — прибавил он, стараясь скрыть улыбку, — а вон Иван Алексеич переписал бы... — Э! Какие выдумки! — отвечал Тарантьев. — Чтоб я писать стал! Я и в должности третий день не пишу: как сяду, так слеза из левого глаза и начнет бить; видно, надуло, да и голова затекает, как нагнусь... Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Илья Ильич, ни за копейку! — Ах, хоть бы Андрей поскорей приехал! — сказал Обломов. — Он бы все уладил... — Вот нашел благодетеля! — прервал его Тарантьев. — Немец проклятый, шельма продувная!.. Тарантьев питал какое-то инстинктивное отвращение к иностранцам. В глазах его француз, немец, англичанин были синонимы мошенника, обманщика, хитреца или разбойника. Он даже не делал различия между нациями: они были все одинаковы в его глазах. — Послушай, Михей Андреич, — строго заговорил Обломов, — я тебя просил быть воздержнее на язык, особенно о близком мне человеке... — О близком человеке! — с ненавистью возразил Тарантьев. — Что он тебе за родня такая? Немец — известно. — Ближе всякой родни: я вместе с ним рос, учился и не позволю дерзостей... Тарантьев побагровел от злости. — А! Если ты меняешь меня на немца, — сказал он, — так я к тебе больше ни ногой. Он надел шляпу и пошел к двери. Обломов мгновенно смягчился. — Тебе бы следовало уважать в нем моего приятеля и осторожнее отзываться о нем — вот все, чего я требую! Кажется, невелика услуга, — сказал он. — Уважать немца? — с величайшим презрением сказал Тарантьев. — За что это? — Я уже тебе сказал, хоть бы за то, что он вместе со мной рос и учился. — Велика важность! Мало ли кто с кем учился! — Вот если б он был здесь, так он давно бы избавил меня от всяких хлопот, не спросив ни портеру, ни шампанского... — сказал Обломов. — А! Ты попрекаешь меня! Так черт с тобой и с твоим портером и шампанским! На вот, возьми свои деньги... Куда, бишь, я их положил? Вот совсем забыл, куда сунул проклятые? Он вынул какую-то замасленную, исписанную бумажку. — Нет, не они!.. — говорил он. — Куда это я их?.. Он шарил по карманам. — Не трудись, не доставай! — сказал Обломов. — Я тебя не упрекаю, а только прошу отзываться приличнее о человеке, который мне близок и который так много сделал для меня... — Много! — злобно возразил Тарантьев. — Вот постой, он еще больше сделает — ты слушай его! — К чему ты это говоришь мне? — спросил Обломов. — А вот к тому, как ужо немец твой облупит тебя, так ты и будешь знать, как менять земляка, русского человека, на бродягу какого-то... — Послушай, Михей Андреич... — начал Обломов. — Нечего слушать-то, я слушал много, натерпелся от тебя горя-то! Бог видит, сколько обид перенес... Чай, в Саксонии-то отец его и хлеба-то не видал, а сюда нос поднимать приехал. — За что ты мертвых тревожишь? Чем виноват отец? — Виноваты оба, и отец и сын, — мрачно сказал Тарантьев, махнув рукой. — Недаром мой отец советовал беречься этих немцев, а уж он ли не знал всяких людей на своем веку! — Да чем же не нравится отец, например? — спросил Илья Ильич. — А тем, что приехал в нашу губернию в одном сюртуке да в башмаках, в сентябре, а тут вдруг сыну наследство оставил — что это значит? — Оставил он сыну наследства всего тысяч сорок. Кое-что он взял в приданое за женой, а остальные приобрел тем, что учил детей да управлял имением: хорошее жалованье получал. Видишь, что отец не виноват. Чем же теперь виноват сын? — Хорош мальчик! Вдруг из отцовских сорока сделал тысяч триста капиталу, и в службе за надворного перевалился, и ученый... теперь вон еще путешествует! Пострел везде поспел! Разве настоящий-то хороший русский человек станет все это делать? Русский человек выберет что-нибудь одно, да и то еще не спеша, потихоньку да полегоньку, кое-как, а то на-ко, поди! Добро бы в откупа вступил — ну, понятно, отчего разбогател; а то ничего, так, на фу-фу! Нечисто! Я бы под суд этаких! Вот теперь шатается черт знает где! — продолжал Тарантьев. — Зачем он шатается по чужим землям? — Учиться хочет, все видеть, знать. — Учиться! Мало еще учили его? Чему это? Врет он, не верь ему: он тебя в глаза обманывает, как малого ребенка. Разве большие учатся чему-нибудь? Слышите, что рассказывает? Станет надворный советник учиться! Вот ты учился в школе, а разве теперь учишься? А он разве (он указал на Алексеева) учится? А родственник его учится? Кто из добрых людей учится? Что он там, в немецкой школе, что ли, сидит да уроки учит? Врет он! Я слышал, он какую-то машину поехал смотреть да заказывать: видно, тиски-то для русских денег! Я бы его в острог... Акции какие-то... Ох, эти мне акции, так душу и мутят! Обломов расхохотался. — Что зубы-то скалишь? Не правду, что ли, я говорю? — сказал Тарантьев. — Ну, оставим это! — прервал его Илья Ильич. — Ты иди с богом, куда хотел, а я вот с Иваном Алексеевичем напишу все эти письма да постараюсь поскорей набросать на бумагу план-то свой: уж кстати заодно делать... Тарантьев ушел было в переднюю, но вдруг воротился опять. — Забыл совсем! Шел к тебе за делом с утра, — начал он, уж вовсе не грубо. — Завтра звали меня на свадьбу: Рокотов женится. Дай, земляк, своего фрака надеть; мой-то, видишь ты, пообтерся немного... — Как же можно! — сказал Обломов, хмурясь при этом новом требовании. — Мой фрак тебе не впору... — Впору; вот не впору! — перебил Тарантьев. — А помнишь, я примеривал твой сюртук: как на меня сшит! Захар, Захар! Подь-ка сюда, старая скотина! — кричал Тарантьев. Захар зарычал, как медведь, но не шел. — Позови его, Илья Ильич. Что это он у тебя какой? — жаловался Тарантьев. — Захар! — кликнул Обломов. — О, чтоб вас там! — раздалось в передней вместе с прыжком ног с лежанки. — Ну, чего вам? — спросил он, обращаясь к Тарантьеву. — Дай сюда мой черный фрак! — приказывал Илья Ильич. — Вот Михей Андреич примерит, не впору ли ему: завтра ему на свадьбу надо... — Не дам фрака, — решительно сказал Захар. — Как ты смеешь, когда барин приказывает? — закричал Тарантьев. — Что ты, Илья Ильич, его в смирительный дом не отправишь? — Да, вот этого еще недоставало: старика в смирительный дом! — сказал Обломов. — Дай, Захар, фрак, не упрямься! — Не дам! — холодно отвечал Захар. — Пусть прежде они принесут назад жилет да нашу рубашку: пятый месяц гостит там. Взяли вот этак же на именины, да и поминай как звали; жилет-то бархатный, а рубашка тонкая, голландская: двадцать пять рублей стоит. Не дам фрака! — Ну, прощайте! Черт с вами пока! — с сердцем заключил Тарантьев, уходя и грозя Захару кулаком. — Смотри же, Илья Ильич, я найму тебе квартиру — слышишь ты? — прибавил он. — Ну хорошо, хорошо! — с нетерпением говорил Обломов, чтоб только отвязаться от него. — А ты напиши тут, что нужно, — продолжал Тарантьев, — да не забудь написать губернатору, что у тебя двенадцать человек детей, «мал мала меньше». А в пять часов чтоб суп был на столе! Да что ты не велел пирога сделать? Но Обломов молчал; он давно уж не слушал его и, закрыв глаза, думал о чем-то другом. С уходом Тарантьева в комнате водворилась ненарушимая тишина минут на десять. Обломов был расстроен и письмом старосты и предстоящим переездом на квартиру и отчасти утомлен трескотней Тарантьева. Наконец он вздохнул. — Что ж вы не пишете? — тихо спросил Алексеев. — Я бы вам перышко очинил. — Очините, да и бог с вами, подите куда-нибудь! — сказал Обломов. — Я уж один займусь, а вы после обеда перепишете. — Очень хорошо-с, — отвечал Алексеев. — В самом деле, еще помешаю как-нибудь... А я пойду пока скажу, чтоб нас не ждали в Екатерингоф. Прощайте, Илья Ильич. Но Илья Ильич не слушал его: он, подобрав ноги под себя, почти улегся в кресло и, подгорюнившись, погрузился не то в дремоту, не то в задумчивость.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.
Atlex - надежный хостинг
Email: otklik@ilibrary.ruО библиотеке
©1996—2017 Алексей Комаров. Подборка произведений, оформление, программирование.
Яндекс.Метрика