Авторы
 

XII

Было семь часов пополудни; князь собирался идти в парк. Вдруг Лизавета Прокофьевна одна вошла к нему на террасу. Во-первых, и не смей думать, — начала она, — что я пришла к тебе прощения просить. Вздор! Ты кругом виноват. Князь молчал. — Виноват или нет? — Столько же, сколько и вы. Впрочем, ни я, ни вы, мы оба ни в чем не виноваты умышленно. Я третьего дня себя виноватым считал, а теперь рассудил, что это не так. — Так вот ты как! Ну хорошо; слушай же и садись, потому что я стоять не намерена. Оба сели. Во-вторых: ни слова о злобных мальчишках! Я просижу и проговорю с тобой десять минут; я пришла к тебе справку сделать (а ты думал и бог знает что?), и если ты хоть одним словом заикнешься про дерзких мальчишек, я встаю и ухожу, и уже совсем с тобой разрываю. — Хорошо, — ответил князь. — Позволь тебя спросить: изволил ты прислать, месяца два или два с половиной тому, около святой, к Аглае письмо? — Пи-писал. — С какою же целью? Что было в письме? Покажи письмо! Глаза Лизаветы Прокофьевны горели, она чуть не дрожала от нетерпения. — У меня нет письма, — удивился и оробел князь ужасно, — если есть и цело еще, то у Аглаи Ивановны. — Не финти! О чем писал? — Я не финчу и ничего не боюсь. Я не вижу никакой причины, почему мне не писать... — Молчи! Потом будешь говорить. Что было в письме? Почему покраснел? Князь подумал. — Я не знаю ваших мыслей, Лизавета Прокофьевна. Вижу только, что письмо это вам очень не нравится. Согласитесь, что я мог бы отказаться отвечать на такой вопрос; но чтобы показать вам, что я не боюсь за письмо, и не сожалею, что написал, и отнюдь не краснею за него (князь покраснел еще чуть не вдвое более), я вам прочту это письмо, потому что, кажется, помню его наизусть. Сказав это, князь прочел это письмо почти слово в слово, как оно было. — Экая галиматья! Что же этот вздор может означать, по-твоему? — резко спросила Лизавета Прокофьевна, выслушав письмо с необыкновенным вниманием. — Сам не знаю вполне; знаю, что чувство мое было искреннее. Там у меня бывали минуты полной жизни и чрезвычайных надежд. — Каких надежд? — Трудно объяснить, только не тех, про какие вы теперь, может быть, думаете, — надежд... ну, одним словом, надежд будущего и радости о том, что, может быть, я там не чужой, не иностранец. Мне очень вдруг на родине понравилось. В одно солнечное утро я взял перо и написал к ней письмо; почему к ней — не знаю. Иногда ведь хочется друга подле; и мне, видно, друга захотелось... — помолчав, прибавил князь. — Влюблен ты, что ли? — Н-нет. Я... я как сестре писал; я и подписался братом. — Гм; нарочно; понимаю. — Мне очень тяжело отвечать вам на эти вопросы, Лизавета Прокофьевна. — Знаю, что тяжело, да мне-то дела нет никакого до того, что тебе тяжело. Слушай, отвечай мне правду, как пред богом: лжешь ты мне или не лжешь? — Не лгу. — Верно говоришь, что не влюблен? — Кажется, совершенно верно. — Ишь ты, «кажется»! Мальчишка передавал? — Я просил Николая Ардалионовича... — Мальчишка! Мальчишка! — с азартом перебила Лизавета Прокофьевна. — Я знать не знаю, какой такой Николай Ардалионович! Мальчишка! — Николай Ардалионович... — Мальчишка, говорю тебе! — Нет, не мальчишка, а Николай Ардалионович, — твердо, хотя и довольно тихо ответил наконец князь. — Ну, хорошо, голубчик, хорошо! Это тебе я причту. Минутку она пересиливала свое волнение и отдыхала. — А что такое «рыцарь бедный»? — Совсем не знаю; это без меня; шутка какая-нибудь. — Приятно вдруг узнать! Только неужели же она могла заинтересоваться тобой? Сама же тебя «уродиком» и «идиотом» называла. — Вы бы могли мне это и не пересказывать, — укоризненно, чуть не шепотом заметил князь. — Не сердись. Девка самовластная, сумасшедшая, избалованная, — полюбит, так непременно бранить вслух будет и в глаза издеваться; я точно такая же была. Только, пожалуйста, не торжествуй, голубчик, не твоя; верить тому не хочу, и никогда не будет! Говорю для того, чтобы ты теперь же и меры принял. Слушай, поклянись, что ты не женат на этой. — Лизавета Прокофьевна, что вы, помилуйте? — чуть не привскочил князь от изумления. — Да ведь чуть было не женился? — Чуть было не женился, — прошептал князь и поник головой. — Что ж, в нее, что ли, влюблен, коли так? Теперь для нее приехал? Для этой? — Я приехал не для того, чтобы жениться, — ответил князь. — Есть у тебя что-нибудь святое на свете? — Есть. — Поклянись, что не для того, чтобы жениться на той. — Клянусь чем хотите! — Верю; поцелуй меня. Наконец-то я вздохнула свободно; но знай: не любит тебя Аглая, меры прими, и не бывать ей за тобою, пока я на свете живу! Слышал? — Слышал. Князь до того краснел, что не мог прямо глядеть на Лизавету Прокофьевну. — Заруби же. Я тебя как провидение ждала (не стоил ты того!), я подушку мою слезами по ночам обливала, — не по тебе, голубчик, не беспокойся, у меня свое, другое горе, вечное и всегда одно и то же. Но вот зачем я с таким нетерпением ждала тебя: я всё еще верю, что сам бог тебя мне как друга и как родного брата прислал. Нет при мне никого, кроме старухи Белоконской, да и та улетела, да вдобавок глупа, как баран, стала от старости. Теперь отвечай просто да или нет: знаешь ты, зачем она третьего дня из коляски кричала? — Честное слово, что я тут не участвовал и ничего не знаю! — Довольно, верю. Теперь и у меня другие мысли об этом, но еще вчера, утром, во всем винила Евгения Павлыча. Целые сутки третьего дня и вчера утром. Теперь, конечно, не могу не согласиться с ними: до очевидности, что над ним тут как над дураком насмеялись почему-то, зачем-то, для чего-то (уж одно это подозрительно! да и неблаговидно!), — но не бывать Аглае за ним, говорю тебе это! Пусть он хороший человек, а так оно будет. Я и прежде колебалась, теперь уж наверно решила: «Положите сперва меня в гроб и закопайте в землю, тогда выдавайте дочь», вот что я Ивану Федоровичу сегодня отчеканила. Видишь, что я тебе доверяю, видишь? — Вижу и понимаю. Лизавета Прокофьевна пронзительно всматривалась в князя; может быть, ей очень хотелось узнать, какое впечатление производит на него известие о Евгении Павлыче. — О Гавриле Иволгине ничего не знаешь? — То есть... много знаю. — Знал или нет, что он в сношениях с Аглаей? — Совсем не знал, — удивился и даже вздрогнул князь, — как, вы говорите, Гаврила Ардалионович в сношениях с Аглаей Ивановной? Быть не может! — Недавно очень. Тут сестра всю зиму ему дорогу протачивала, как крыса работала. — Я не верю, — твердо повторил князь после некоторого размышления и волнения. — Если б это было, я бы знал наверно. — Небось он бы сам пришел да на груди твоей признался в слезах! Эх ты, простофиля, простофиля! Все-то тебя обманывают, как... как... И не стыдно тебе ему доверяться? Неужели ты не видишь, что он тебя кругом облапошил? — Я хорошо знаю, что он меня иногда обманывает, — неохотно произнес князь вполголоса, — и он знает, что я это знаю... — прибавил он и не договорил. — Знать и доверяться! Этого недоставало! Впрочем, от тебя так и быть должно. И я-то чему удивляюсь. Господи! Да был ли когда другой такой человек! Тьфу! А знаешь, что этот Ганька или эта Варька ее в сношения с Настасьей Филипповной поставили? — Кого?! — воскликнул князь. — Аглаю. — Не верю! Быть того не может! С какою же целью? Он вскочил со стула. — И я не верю, хоть есть улики. Девка своевольная, девка фантастическая, девка сумасшедшая! Девка злая, злая, злая! Тысячу лет буду утверждать, что злая! Все они теперь у меня такие, даже эта мокрая курица, Александра, но эта уж из рук вон выскочила. Но тоже не верю! Может быть, потому, что не хочу верить, — прибавила она как будто про себя. — Почему ты не приходил? — вдруг обернулась она опять к князю. — Все три дня почему не приходил? — нетерпеливо крикнула ему она другой раз. Князь начал было рассказывать свои причины, но она опять перебила. — Все-то тебя как дурака считают обманывают! Ты вчера в город ездил; об заклад побьюсь, на коленях стоял, десять тысяч просил принять этого подлеца! — Совсем нет, и не думал. Даже и не видал его, и, кроме того, он не подлец. Я от него письмо получил. — Покажи письмо! Князь достал из портфеля записку и подал Лизавете Прокофьевне. В записке было: «Милостливый государь, я, конечно, не имею ни малейшего права, в глазах людей, иметь самолюбие. По людскому мнению, я слишком ничтожен для этого. Но это в глазах людей, а не в ваших. Я слишком убедился, что вы, милостивый государь, может быть, лучше других. Я не согласен с Докторенкой и расхожусь с ним в этом убеждении. Я от вас никогда не возьму ни копейки, но вы помогли моей матери, и за это я обязан быть вам благодарен, хотя и чрез слабость. Во всяком случае я смотрю на вас иначе и почел нужным вас известить. А затем полагаю, что между нами не может быть более никаких сношений. Антип Бурдовский. P. S. Недостающая до двухсот рублей сумма будет вам в течение времени верно выплачена». — Экая бестолочь! — заключила Лизавета Прокофьевна, бросая назад записку, — не стоило и читать. Чего ты ухмыляешься? — Согласитесь, что и вам приятно было прочесть. — Как! Эту проеденную тщеславием галиматью! Да разве ты не видишь, что они все с ума спятили от гордости и тщеславия? — Да, но все-таки он повинился, порвал с Докторенкой, и, чем он даже тщеславнее, тем дороже это стоило его тщеславию. О, какой же вы маленький ребенок, Лизавета Прокофьевна! — Что ты от меня пощечину, что ли, получить, наконец, намерен? — Нет, совсем не намерен. А потому, что вы рады записке, а скрываете это. Чего вы стыдитесь чувств ваших? Ведь это у вас во всем. — Шагу теперь не смей ступить ко мне, — вскочила Лизавета Прокофьевна, побледнев от гнева, — чтоб и духу твоего у меня теперь с этой поры не было никогда! — А чрез три дня сами придете и позовете к себе... Ну как вам не стыдно? Это ваши лучшие чувства, чего вы стыдитесь их? Ведь только сами себя мучаете. — Умру не позову никогда! Имя твое позабуду! Позабыла!! Она бросилась вон от князя. — Мне и без вас уже запрещено ходить к вам! — крикнул князь ей вслед. — Что-о? Кто тебе запретил? Она мигом обернулась, точно ее укололи иголкой. Князь заколебался было ответить; он почувствовал, что нечаянно, но сильно проговорился. — Кто запрещал тебе? — неистово крикнула Лизавета Прокофьевна. — Аглая Ивановна запрещает... — Когда? Да го-во-ри же!!! — Давеча утром прислала, чтоб я никогда не смел к вам ходить. Лизавета Прокофьевна стояла как остолбенелая, но она соображала. — Что прислала? Кого прислала? Чрез мальчишку? На словах? — воскликнула она вдруг опять. — Я записку получил, — сказал князь. — Где? Давай! Сейчас! Князь подумал с минуту, однако же вынул из жилетного кармана небрежный клочок бумаги, на котором было написано: «Князь Лев Николаевич! Если, после всего, что было, вы намерены удивить меня посещением нашей дачи, то меня, будьте уверены, не найдете в числе обрадованных. Аглая Епанчина». Лизавета Прокофьевна обдумывала с минуту; потом вдруг бросилась к князю, схватила его за руку и потащила за собой. — Сейчас! Иди! Нарочно сейчас, сию минуту! — вскричала она в припадке необычайного волнения и нетерпения. — Но ведь вы меня подвергаете... — Чему? Невинный простофиля! Точно даже и не мужчина! Ну, теперь я сама всё увижу, своими глазами... — Да шляпу-то по крайней мере захватить дайте... — Вот твоя мерзкая шляпенка, идем! Фасону даже не умел со вкусом выбрать!.. Это она... это она после давешнего... это с горячки, — бормотала Лизавета Прокофьевна, таща за собою князя и ни на минуту не выпуская его руки, — давеча я за тебя заступилась, сказала вслух, что дурак, потому что не идешь... иначе не написала бы такую бестолковую записку! Неприличную записку! Неприличную благородной, воспитанной, умной, умной девушке!... Гм, — продолжала она, — уж конечно, самой досадно было, что ты не идешь, только не рассчитала, что так к идиоту писать нельзя, потому что буквально примет, как и вышло. Ты чего подслушиваешь? — крикнула она, спохватившись, что проговорилась. — Ей шута надо такого, как ты, давно не видала, вот она зачем тебя просит! И я рада, рада, что она теперь тебя на зубок подымет! Того ты и стоишь. А она умеет, о, как она умеет!...
Atlex - надежный хостинг
Email: otklik@ilibrary.ruО библиотеке
©1996—2017 Алексей Комаров. Подборка произведений, оформление, программирование.
Яндекс.Метрика