XXIV

Трифон, войдя, тоже низко поклонился Мите, но молча, не взглянув ему в глаза. Потом сел на скамейку перед столом и сухо и неприязненно заговорил со старостой: в чем дело, зачем пожаловал? Староста поспешил сказать, что его прислала барыня, что она просит Трифона прийти посмотреть пасеку, что ихний пасечник старый, глухой дурак, а что он, Трифон, может, первый пчеловод во всей губернии по своему уму и понятию, — и немедля вытащил из одного кармана штанов бутылку водки, а из другого сало в шершавой серой бумаге, уже насквозь промаслившейся. Трифон холодно и насмешливо покосился, однако поднялся с места и достал с полки чайную чашку. Староста поднес сперва Мите, потом Трифону, потом Федосье, — она с удовольствием вытянула чашку до донышка, — и, наконец, налил себе. Выпив, он тотчас же стал обносить по второй, жуя ситник и раздувая ноздри. Трифон довольно быстро захмелел, однако не потерял своей сухости и неприязненной насмешливости. Староста тяжко отупел после второй же чашки. Разговор принял по внешности характер дружеский, но глаза у обоих были недоверчивые, злобные. Федосья сидела молча, смотрела вежливо, но недовольно. Аленка не показывалась. Потеряв всякую надежду, что она придет, ясно видя, что это совершенно дурацкая мечта — рассчитывать теперь на то, что старосте удастся шепнуть ей «словечко», если бы она даже и пришла, — Митя поднялся и строго сказал, что пора ехать. — Сейчас, сейчас, успеется! — хмуро и нагло отозвался староста. — Мне еще надо вам словечко по секрету сказать. — Ну вот дорогой и скажешь, — сказал сдержанно, но еще строже Митя. — Едем. Но староста хлопнул ладонью по столу и с пьяной загадочностью повторил: — А я вам говорю, что дорогой этого нельзя говорить! Выйдьте ко мне на минутку... И, тяжко поднявшись с места, распахнул дверь в сенцы. Митя вышел за ним. — Ну, в чем дело? — Молчите! — таинственно прошептал староста, притворяя за Митей дверь и шатаясь. — Об чем молчать? — Молчите! — Я тебя не понимаю. — Молчите! Наша будет! Верное слово! Митя оттолкнул его, вышел из сенец и остановился на пороге, не зная, что делать: подождать еще немного или уехать одному, а не то просто уйти пешком? В десяти шагах от него стоял густой зеленый лес, уже в вечерней тени и оттого еще более свежий, чистый и прекрасный. Чистое, погожее солнце заходило за его вершины, сквозь них лучисто сыпалось его червонное золото. И вдруг гулко раздался и прокатился в глубине леса, где-то, как показалось, далеко на той стороне, за оврагами, женский певучий голос, и так призывно, так очаровательно, как звучит он только в лесу, по летней вечерней заре. — Ау! — протяжно крикнул этот голос, видимо, забавляясь лесными откликами. — Ау! Митя соскочил с порога и побежал по цветам и травам в лес. Лес опускался в каменистый овраг. В овраге стояла и ела баранчики Аленка. Митя надбежал над обрыв и остановился. Она снизу глядела на него удивленными глазами. — Что ты тут делаешь? — спросил Митя негромко. — Маруську нашу с коровой ищу. А что? — ответила она тоже негромко. — Что ж, придешь, что ли? — Что ж мне даром ходить? — сказала она. — Кто ж тебе сказал, что даром? — спросил Митя уже почти шепотом. — Об этом не беспокойся. — А когда? — спросила Аленка. — Да завтра... Ты когда можешь? Аленка подумала. — Я завтра пойду к матери овцу стричь, — сказала она, помолчав, осторожно оглядывая лес на бугре за Митей. — Вечером, как стемнеет, и приду. А куда? На гумно нельзя, зайдет кто-нибудь... Хочете, в салаш в лощине у вас в саду? Только вы смотрите, не обманите, — даром я не согласна... Это вам не Москва, — сказала она, засмеявшимися глазами глядя на него снизу, — там, говорят, бабы сами плотят...
©1996—2021 Алексей Комаров. Подборка произведений, оформление, программирование.
Яндекс.Метрика