XI

— Что, мой друг, все еще нет места? — Нет еще, Вера Павловна; но не унывайте, найдется. Каждый день я бываю в двух, в трех семействах. Нельзя же, чтобы не нашлось наконец порядочное, в котором можно жить. — Ах, но если бы вы знали, мой друг, как тяжело, тяжело мне оставаться здесь. Когда мне не представлялось близко возможности избавиться от этого унижения, этой гадости, я насильно держала себя в каком-то мертвом бесчувствии. Но теперь, мой друг, слишком душно в этом гнилом, гадком воздухе. — Терпение, терпение, Вера Павловна, найдем! В этом роде были разговоры с неделю. — Вторник: — Терпение, терпение, Вера Павловна, найдем. — Друг мой, сколько хлопот вам, сколько потери времени! Чем я вознагражу вас? — Вы вознаградите меня, мой друг, если не рассердитесь. Лопухов сказал и смутился. Верочка посмотрела на него — нет, он не то что не договорил, он не думал продолжать, он ждет от нее ответа. — Да за что же, мой друг, что вы сделали? Лопухов еще больше смутился и как будто опечалился. — Что с вами, мой друг? — Да, вы и не заметили, — он сказал это так грустно и потом засмеялся так весело. — Ах, боже мой, как я глуп, как я глуп! Простите меня, мой друг! — Ну, что такое? — Ничего. Вы уж наградили меня. — Ах, вот что! Какой же вы чудак! — Ну, хорошо, зовите так. В четверг было гамлетовское испытание по Саксону Грамматику. После того на несколько дней Марья Алексевна дает себе некоторый (небольшой) отдых в надзоре. Суббота. После чаю Марья Алексевна уходит считать белье, принесенное прачкою. — Мой друг, дело, кажется, устроится. — Да? — Если так... ах, боже мой... ах, боже мой, скорее! Я, кажется, умру, если это еще продлится. Когда же и как? — Решится завтра. Почти, почти несомненная надежда. — Что же, как же? — Держите себя смирно, мой друг: заметят! Вы чуть не прыгаете от радости. Ведь Марья Алексевна может сейчас войти за чем-нибудь. — А сам хорош. Вошел, сияет, так что маменька долго смотрела на вас. — Что ж, я ей сказал, отчего я весел, я заметил, что надобно было ей сказать, я так и сказал: «Я нашел отличное место». — Несносный, несносный! Вы занимаетесь предостережениями мне и до сих пор ничего не сказали. Что же, говорите наконец. — Нынче поутру Кирсанов, — вы знаете, мой друг, фамилия моего товарища Кирсанов... — Знаю, несносный, несносный, знаю! Говорите же скорее, без этих глупостей. — Сами мешаете, мой друг! — Ах, боже мой! И всё замечания, вместо того чтобы говорить дело. Я не знаю, что я с вами сделала бы — я вас на колени поставлю: здесь нельзя, — велю вам стать на колени на вашей квартире, когда вы вернетесь домой, и чтобы ваш Кирсанов смотрел и прислал мне записку, что вы стояли на коленях, — слышите, что я с вами сделаю? — Хорошо, я буду стоять на коленях. А теперь молчу. Когда исполню наказание, буду прощен, тогда и буду говорить. — Прощаю, только говорите, несносный. — Благодарю вас. Вы прощаете, Вера Павловна, когда сами виноваты. Сами все перебивали. — Вера Павловна? Это что? А ваш друг где же? — Да, это был выговор, мой друг. Я человек обидчивый и суровый. — Выговоры? Вы смеете давать мне выговоры? Я не хочу вас слушать. — Не хотите? — Конечно, не хочу! Что мне еще слушать? Ведь вы уж все сказали; что почти кончено, что завтра оно решится, — видите, мой друг, ведь вы сами еще ничего не знаете нынче. Что же слушать? До свиданья, мой друг! — Да послушайте, мой друг... Друг мой, послушайте же! — Не слушаю и ухожу. — Вернулась. — Говорите скорее, не буду перебивать. Ах, боже мой, если б вы знали, как вы меня обрадовали! Дайте вашу руку. Видите, как крепко, крепко жму. — А слезы на глазах зачем? — Благодарю вас, благодарю вас. — Нынче поутру Кирсанов дал мне адрес дамы, которая назначила мне завтра быть у нее. Я лично незнаком с нею, но очень много слышал о ней от нашего общего знакомого, который и был посредником. Мужа ее знаю я сам, — мы виделись у этого моего знакомого много раз. Судя по всему этому, я уверен, что в ее семействе можно жить. А она, когда давала адрес моему знакомому для передачи мне, сказала, что уверена, что сойдется со мною в условиях. Стало быть, мой друг, дело можно считать почти совершенно конченным. — Ах, как это будет хорошо! Какая радость! — твердила Верочка. — Но я хочу знать это скорее, как можно скорее. Вы от нее проедете прямо к нам? — Нет, мой друг, это возбудит подозрения. Ведь я бываю у вас только для уроков. Мы сделаем вот что. Я пришлю по городской почте письмо к Марье Алексевне, что не могу быть на уроке во вторник и переношу его на среду. Если будет написано: на среду утро — значит, дело состоялось; на среду вечер — неудача. Но почти несомненно «на утро». Марья Алексевна это расскажет и Феде, и вам, и Павлу Константинычу. — Когда же придет письмо? — Вечером. — Так долго! Нет, у меня недостанет терпенья. И что ж я узнаю из письма? Только «да» — и потом ждать до среды! Это мученье! Если «да», я как можно скорее уеду к этой даме. Я хочу знать тотчас же. Как же это сделать? Я сделаю вот что: я буду ждать вас на улице, когда вы пойдете от этой дамы. — Друг мой, да это было бы еще неосторожнее, чем мне приехать к вам. Нет, уж лучше я приеду. — Нет, здесь, может быть, нельзя было б и говорить. И во всяком случае маменька стала бы подозревать. Нет, лучше так, как я вздумала. У меня есть такой густой вуаль, что никто не узнает. — А что же, и в самом деле, кажется, это можно. Дайте подумать. — Некогда думать. Маменька может войти каждую минуту. Где живет эта дама? — В Галерной, подле моста. — Во сколько часов вы будете у нее? — Она назначила в двенадцать. — С двенадцати я буду сидеть на Конногвардейском бульваре, на последней скамье того конца, который ближе к мосту. Я сказала, что на мне будет густой вуаль. Но вот вам примета: я буду держать в руке сверток нот. Если меня еще не будет, значит, меня задержали... Но вы садитесь на эту скамью и ждите. Я могу опоздать, но буду непременно. Как я хорошо придумала! Как я вам благодарна! Как я буду счастлива! Что ваша невеста, Дмитрий Сергеич? Вы уж разжалованы из друзей в Дмитрия Сергеича. Как я рада, как я рада! — Верочка побежала к фортепьяно и начала играть. — Друг мой, какое унижение искусства! Какая порча вашего вкуса! Оперы брошены для галопов. — Брошены, брошены! Через несколько минут вошла Марья Алексевна. Дмитрий Сергеич поиграл с нею в преферанс вдвоем, сначала выигрывал, потом дал отыграться, даже проиграл тридцать пять копеек, — это в первый раз снабдил он ее торжеством и, уходя, оставил ее очень довольною, — не деньгами, а собственно торжеством: есть чисто идеальные радости у самых погрязших в материализме сердец, чем и доказывается, что материалистическое объяснение жизни неудовлетворительно.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.
©1996—2021 Алексей Комаров. Подборка произведений, оформление, программирование.
Яндекс.Метрика