Иван Бунин

Кума

Дачи в сосновых лесах под Москвой. Мелкое озеро, купальни возле топких берегов. Одна из самых дорогих дач недалеко от озера: дом в шведском стиле, прекрасные старые сосны и яркие цветники перед обширной террасой. Хозяйка весь день в легком нарядном матинэ с кружевами, сияющая тридцатилетней купеческой красотой и спокойным довольством летней жизни. Муж уезжает в контору в Москву в девять утра, возвращается в шесть вечера, сильный, усталый, голодный, и тотчас идет купаться перед обедом, с облегчением раздевается в нагретой за день купальне и пахнет здоровым потом, крепким простонародным телом... Вечер в конце июня. Со стола на террасе еще не убран самовар. Хозяйка чистит на варенье ягоды. Друг мужа, приехавший на дачу в гости на несколько дней, курит и смотрит на ее обнаженные до локтей холеные, круглые руки. (Знаток и собиратель древних русских икон, изящный и сухой сложением человек с небольшими подстриженными усами, с живым взглядом, одетый как для тенниса.) Смотрит и говорит: — Кума, можно поцеловать руку? Не могу спокойно смотреть. Руки в соку, — подставляет блестящий локоть. Чуть коснувшись его губами, говорит с запинкой: — Кума... — Что, кум? — Знаете, какая история: у одного человека сердце ушло из рук и он сказал уму: прощай! — Как это сердце ушло из рук? — Это из Саади, кума. Был такой персидский поэт. — Знаю. Но что значит сердце ушло из рук? — А это значит, что человек влюбился. Вот как я в вас. — Похоже, что и вы сказали уму: прощай. — Да, кума, сказал. Улыбается рассеянно, будто занятая только своим делом: — С чем вас и поздравляю. — Я серьезно. — На здоровье. — Это не здоровье, кума, а очень тяжелая болезнь. — Бедный. Надо лечиться. И давно это с вами? — Давно, кума. Знаете, с каких пор? С того дня, когда мы с вами ни с того ни с сего крестили у Савельевых, — не понимаю, какая нелегкая дернула их позвать крестить именно нас с вами... Помните, какая метель была в тот день, и как вы приехали вся в снегу, возбужденная быстрой ездой и метелью, как я сам снял с вас соболью шубку, и вы вошли в залу в скромном белом шелковом платье, с жемчужным крестиком на слегка открытой груди, а потом держали ребенка на руках с завернутыми рукавчиками, стояли со мной у купели, глядя на меня с какой-то смущенной полуулыбкой... Тут-то и началось между нами что-то тайное, какая-то греховная близость, наше как бы уже родство и оттого особенное вожделение. — Parlez pour vous... 1 — А потом мы рядом сидели за завтраком, и я не понимал — то ли это от гиацинтов на столе так чудесно, молодо, свежо пахнет или от вас... Вот с тех пор я и заболел. И вылечить меня можете только вы. Посмотрела исподлобья. — Да, я этот день хорошо помню. А что до леченья, то жаль, что Дмитрий Николаевич нынче ночует в Москве, — он бы вам тотчас посоветовал настоящего доктора. — А почему он ночует в Москве? — Сказал утром, уходя на станцию, что нынче у них заседание пайщиков, перед разъездом. Все разъезжаются — кто в Кисловодск, кто за границу. — Но он мог бы с двенадцатичасовым вернуться. — А прощальное пьянство после заседания в «Мавритании»? За обедом он грустно молчал, неожиданно пошутил: — А не закатиться ли и мне в «Мавританию» с десятичасовым: вдребезги напиться там, выпить на брудершафт с метрдотелем? Она посмотрела длительно. — Закатиться и меня одну оставить в пустом доме? Так-то вы помните гиацинты! И тихо, будто задумавшись, положила ладонь на его лежавшую на столе руку... Во втором часу ночи, в одном шлафроке, он прокрался из ее спальни по темному, тихому дому, под четкий стук часов в столовой, в свою комнату, в сумраке которой светился в открытые на садовый балкон окна дальний неживой свет всю ночь не гаснущей зари и пахло ночной лесной свежестью. Блаженно повалился навзничь на постель, нашарил на ночном столике спички и портсигар, жадно закурил и закрыл глаза, вспоминая подробности своего неожиданного счастья. Утром в окна тянуло сыростью тихого дождя, по балкону ровно стучали его капли. Он открыл глаза, с наслаждением почувствовал сладкую простоту будничной жизни, подумал: «Нынче уеду в Москву, а послезавтра в Тироль или на озеро Гарда», — и опять заснул. Выйдя к завтраку, почтительно поцеловал ее руку и скромно сел за стол, развернул салфетку... — Не взыщите, — сказала она, стараясь быть как можно проще, — только холодная курица и простокваша. Саша, принесите красного вина, вы опять забыли... Потом, не поднимая глаз: — Пожалуйста, уезжайте нынче же. Скажите Дмитрию Николаевичу, что вам тоже страшно захотелось в Кисловодск. Я приеду туда недели через две, а его отправлю в Крым к родителям, там у них чудная дача в Мисхоре... Спасибо, Саша. Вы простокваши не любите, — хотите сыру? Саша, принесите, пожалуйста, сыр... — «Вы любите ли сыр, спросили раз ханжу», — сказал он, неловко смеясь. — Кума... — Хороша кума! Он взял через стол и сжал ее руку, тихо говоря: — Правда приедете? Она ответила ровным голосом, глядя на него с легкой усмешкой: — А как ты думаешь? Обману? — Как мне благодарить тебя! И тотчас подумал: «А там я ее, в этих лакированных сапожках, в амазонке и в котелке, вероятно, тотчас же люто возненавижу!» 25 сентября 1943
Говорите за себя... (франц.)
©1996—2021 Алексей Комаров. Подборка произведений, оформление, программирование.
Яндекс.Метрика