Ломая ветви, я продрался к нему и его окликнул. Он отбросил гаечный ключ. Повернулся в мою сторону всем туловищем (встать он, очевидно, не мог) и, внимательно оглядев меня, удивленно спросил:
— Гей, чу́дное виденье! Из каких небес по мою душу?
— Это вы? — не зная, как начать, сказал я.
— Да, это я. А это... — он ткнул пальцем в опрокинутый самолет, — это лошадь моя. Дай спички. Народ близко?
— Спичек у меня нет, Василий Семенович, а народу никакого нет тоже.
— Как нет? О, черт! — И лицо его болезненно перекосилось, потому что он тронул с места укутанную тряпкой ногу. — А где же народ, люди?
— Людей нет, Василий Семенович. Я один, да вот... моя собака.
— Один? Гм... Собака?.. Ну у тебя и собака!.. Так что же, скажи на милость, ты здесь один делаешь? Грибы жареные собираешь, золу, уголья?
— Я ничего не делаю, Василий Семенович. Я мчался, вдруг слышу — брякает. Я и сам думал, что тут люди. А это вы, оказывается. А вас все ищут, ищут...
— Та-ак, люди... А я, значит, уже не «люди». Отчего это у тебя вся щека в крови? Возьми банку, смажь йодом да кати-ка ты, милый, во весь дух к аэродрому. Скажи там поласковей, чтобы скорей за мной послали. Они меня ищут бог знает где, а я-то совсем рядом. Чу, слышишь? — И он потянул ноздрями, принюхиваясь к сладковато-угарному порыву ветра.
— Это я слышу, Василий Семенович, только я никуда дороги не знаю. Я, видите ли, и сам заблудился.
— Фью, фью! — присвистнул летчик Федосеев. — Ну, тогда, как я вижу, дела у нас с тобой плохи, товарищ. Ты в бога веруешь?
— Что вы, что вы! — удивился я. — Да вы меня, Василий Семенович, наверное, не узнали? Я же Володька. В вашем дворе живу, в сто двадцать четвертой квартире.
— Ну вот, Володька: ты нет, и я нет. Значит, на чудеса нам надеяться нечего. Залезь-ка ты на то дерево и, что оттуда увидишь, про то мне расскажешь.
Через пять минут я уже был на самой вершине. Но с трех сторон я видел только лес, лес... А с четвертой, километрах в пяти от нас, из лесу поднималось облако дыма и медленно продвигалось в нашу сторону.
Ветер был неустойчивый, неровный, и каждую минуту он мог рвануть во всю силу.
Я слез и рассказал обо всем этом летчику Федосееву.
Он взглянул на небо: небо было неспокойное.
Летчик Федосеев задумался.
— Послушай, — спросил он, — ты карту знаешь?
— Знаю, — ответил я. — Москва, Ленинград, Минск, Киев, Тифлис...
— Эх, ты, хватил в каком масштабе! Ты бы еще начал: Европа, Америка, Африка, Азия. Я тебя спрашиваю: если я тебе по карте начерчу дорогу, ты разберешься?
Я замялся.
— Не знаю, Василий Семенович. У нас это по географии проходили, да я что-то плохо...
— Эх, голова! То-то «плохо»... Ну ладно, раз плохо, тогда лучше и не надо. Вот, смотри. — Он вытянул руку. — Отойди на поляну дальше. Повернись лицом к солнцу. Теперь повернись так, чтобы солнце светило тебе как раз на край левого глаза. Это и будет твое направление. Подойди и сядь.
Я подошел и сел.
— Ну, говори, что́ понял?
— Чтоб солнце сверкало в край левого глаза, — неуверенно начал я.
— Не сверкало, а светило. От сверкания глаза ослепнуть могут. И запомни: что бы тебе в голову ни втемяшилось, не вздумай свернуть с этого направления в сторону, а кати все прямо да прямо до тех пор, пока километров через семь-восемь ты не упрешься в берег реки Кальвы. Она тут, и деваться ей некуда. Ну, а на Кальве, у Четвертого яра, там всегда народ: там рыбаки, косари, охотники... Кого первого встретишь, к тому и кидайся. А что сказать...
Тут Федосеев посмотрел на разбитый самолет, на свою неподвижную, укутанную тряпками ногу, понюхал угарный воздух и покачал головой:
— А что сказать им... ты и сам, я думаю, знаешь.
Я вскочил.
— Постой! — сказал Федосеев. Он вынул из бокового кармана бумажник и протянул его мне. — Возьмешь с собой.
— Зачем? — не понял я.
— Возьми, — повторил он. — Я могу заболеть, потеряю. Потом отдашь мне, когда встретимся. А не мне, так моей жене или нашему комиссару.
Это мне совсем не понравилось, и я почувствовал, что к глазам моим подкатываются слезы, а губы у меня вздрагивают. Но летчик Федосеев смотрел на меня строго, и поэтому я не посмел его ослушаться. Я положил бумажник за пазуху, затянул покрепче ремень и свистнул Брутика.
— Постой! — опять задержал меня Федосеев. — Если ты раньше моего увидишь кого-либо из НКВД или нашего комиссара, то скажи, что в районе пожара, на двадцать четвертом участке, позавчера, в девятнадцать тридцать, я видел трех человек. Думал — охотники. Когда я снизился, то с земли они ударили по самолету из винтовок, и одна пуля пробила мне бензиновый бак. Остальное все будет понятно. А теперь, герой, ну, вперед двигай!
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.