Глава 16
— Ну, теперь можно и поговорить, — сказал Ботт, запираясь на ключ у Сергея в комнате.
Сергей подробно рассказал о проведенной отрядом работе и сдал расписку на отобранное у бандитов и оставленное ревкому имущество.
— А Родченко погиб, должно быть, — закончил Сергей. — У него были все бумаги. Я страшно поражен был, когда увидел сегодня, что начальник курсов еще здесь и жив.
Ботт нахмурился.
— Надо сегодня же арестовать его.
— А по-моему — нет! — возразил Сергей. — Он генерал, человек старой закалки, и от него многого не добьешься. А потому я предлагаю оставить его еще на несколько дней и установить за ним правильную слежку. Ничего не теряя, мы можем выиграть многое.
— Но кто же возьмется за это дело?
— Я со своими товарищами. В Чека и без того горячка.
— Хорошо, делайте.
Сергей вызвал к себе своих друзей и объяснил им задание. Через полчаса каждый был уже занят своим делом.
Сергей что-то высчитывал; Николай писал какую-то записку; а Владимир старательно отдирал от свечки кусочек желтого воска.
Солнце уже скрылось за горизонтом, когда Николай подходил к знакомому беленькому домику. Прошел месяц с тех пор, как он убегал отсюда ночью, нагруженный поклажей наподобие ночного разбойника.
Вот и калитка. Войти туда он не мог — нужно было оградить Эмму от подозрений. Он подошел к плетню, со стороны нежилого переулочка, и стал наблюдать.
Садик был пуст, только жирный кот, развалившись, спал на круглом столике. Вдруг дверь хлопнула, и через веранду торопливо промелькнула знакомая фигурка. Через некоторое время она показалась опять, торопливо накинула на ходу шарф и вышла на улицу.
Николай пропустил ее мимо, пошел за ней немного поодаль, до тех пор пока не миновали они несколько уличек; потом подошел и осторожно взял ее за руку.
Она сильно вздрогнула, но, увидав его, не удивилась.
— Я знала, что вы вернулись, и шла к тебе. Идем!
— Куда?
— Все равно! Подальше отсюда.
Почти всю дорогу она ничего не говорила. Наконец, уже возле самого центра, на одном из бульваров они выбрали глухую скамейку в углу.
— Что с тобою, Эмма? Ты расстроена... взволнована.
— Не мудрено! — горько усмехнувшись, ответила девушка. — Можно совсем с ума сойти.
— Ну, успокойся! Расскажи все по порядку.
Она, путаясь, часто останавливаясь, рассказала ему следующее.
В тот вечер, когда они похитили бумаги, она легла спать довольно рано. Агорский скоро ушел, и она слышала, как мать запирала за ним дверь. Ночью, открыв случайно глаза, она с удивлением заметила у дверей свет и услышала голоса. Это ее удивило, и она, подкравшись босиком, заглянула в щель и едва не вскрикнула. За столом сидели Агорский и... ее отчим. Откуда он взялся, она понять не могла.
Утром мать ей сообщила, что у них теперь часто будет бывать отчим, чтобы она не смела никому заикнуться об этом.
С тех пор у них началась беспокойная жизнь. Часто по ночам, при плотно закрытых ставнях, собирались какие-то люди и долго совещались. Из отрывков их разговоров она поняла, что они ставят себе задачей организовать переворот в пользу Петлюры и ни в каком случае не допускать захвата власти Деникиным. Эмма при первом же случае убежала сообщить об этом Николаю, но не нашла на курсах никого.
На нее не обращали внимания, и она старалась как можно меньше попадаться на глаза.
Однажды вечером, проходя мимо столовой, она увидела невысокого белокурого человека лет двадцати пяти. Напротив него сидел ее отчим с исказившимся от злобы лицом.
— Так вы отказываетесь?
— Да! Так будет лучше.
Эмма прошла дальше и конца разговора не слыхала. Когда она возвращалась, то незнакомца уже не было, а отчим говорил с Агорским.
— Ты знаешь, кто у меня сейчас был?
— Кто?
— Мерзавец! — Он назвал фамилию. — Подлец, пришел сказать, что считает за лучшее не связываться с нами. И главное — теперь, когда знает все.
— Что же делать?
— Его надо вызвать еще раз и уничтожить.
— Но где?
— Хотя бы здесь!
Эмма похолодела от ужаса.
Прошло еще несколько дней. Эмма напряженно всматривалась во все происходящее и нетерпеливо ожидала возвращения отряда. Самое ужасное случилось вчера.
Еще утром она заметила тянущийся через весь лоб отчима большой шрам. Он сказал ей, что стукнулся о косяк двери, хотя она об этом его и не спрашивала. Эмма после обеда, как всегда, забралась с книгой на сеновал, который находился возле огорода, над большим сараем, заваленным разной рухлядью. Сначала читала, а потом незаметно для себя заснула. Проснулась она от знакомых голосов и, заглянув сверху, увидала отчима с братом позади кучи с ломаным железом; в сарае было полутемно, и она не сразу поняла, в чем дело.
Они увязывали что-то в рогожу.
Острая мысль мелькнула у нее в голове, и на минуту все поплыло перед глазами. Она теперь поняла все. Поняла, отчего у отчима был шрам, зачем на днях он отослал погостить на неделю к сестре на хутор ее мать и зачем ей навязал вчера билет в городской театр. Как во сне, помнила она, что они взвалили на телегу мешок и увезли его.
Она не спала всю ночь. И с огромным облегчением вздохнула, когда узнала, что сегодня отряд вернулся в Киев.
— Что же теперь делать? — закончила она.
— Эмма! — ответил Николай, заглядывая ей в лицо. — Завтра эта предательская игра будет прервана. А теперь скажи: ты любишь меня?
Она просто ответила:
— Ты знаешь!
— Ну вот! Обо мне ты тоже знаешь. Теперь тяжелое время. Думать о личном нельзя. Вырвать тебя из этого болота необходимо. Ты согласна?
— Да! Но...
— Никаких «но»! Я сегодня же переговорю с комиссаром, и мы что-нибудь устроим. А потом, когда уедем на фронт, ты отправишься в Москву, к моей матери... Мой отец коммунист, и он рад будет оказать тебе помощь, а моя мать все-таки приходится тебе теткой.
Пошли обратно. Несмотря на поздний час, на улицах было светло и людно. Повсюду мелькали огни кабачков, подвалов. Сквозь открытые окна доносились громкие звуки «Карапета», «Яблочка», еще чего-то.
Раньше были денежки, были и бумажки, —
доносился чей-то высокий ломающийся тенор, —
А теперь Россия ходит без рубашки...
Они дошли до белого домика. Расставаться не хотелось, но было уже поздно.
— Ну, до утра, дружок!
— До утра!
Пробило двенадцать. Николай торопливо зашагал к курсам.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.