Глава 19
Уже пятый день, как отбивается железная бригада, — отбивается и тает. Уже сменили, с боем, четыре позиции и только что отошли на пятую.
— Последняя, товарищи!
— Последняя! Дальше некуда!
Жгло напоследок августовское солнце, когда измученные и обливающиеся по́том курсанты вливались в старые, поросшие травой, изгибающиеся окопы, вырытые под самым Киевом во времена германской оккупации.
— Вода есть? — еле ворочая пересохшим языком, спросил, подходя к Владимиру, покачивающийся от усталости Николай.
— На!
Прильнул истрескавшимися губами к горлышку алюминиевой фляги и долго, с жадностью тянул тепловатую водицу. Взвизгнув, шлепнулась о сухую глину шальная пуля и отскочила рикошетом в сторону, оставив облачко красноватой пыли.
— Осторожней! Стань за бруствер.
Чуткая тишина.
— Говорят, справа пластунов поставили.
— Много ли толку в пластунах? Два батальона.
Помолчали. Где-то далеко влево загудел броневик. Эхо разнеслось по притихшим полям.
— Гудит!
Шевельнул потихоньку головками отцветающего клевера ветер.
— Сережа! Пить хочешь?
— Давай!
Выпил все той же тепловатой, пресной воды. Отер рукавом со лба капли крупного пота. Долго смотрел задумчиво в убегающую даль пожелтевших полей. Вздохнул тяжело:
— Стасин убит?
— Убит.
— А Кравченко?
— Тоже.
— Жалко Стасина!
— Всех жалко! Им ничего, а тем, которые ранеными поостались, плохо!
— Федорчук застрелился сам.
— Кто видел?
— Видели! Пуля ему попала в ногу. Приподнялся, махнул рукой товарищам и выстрелил себе в голову.
Жужжал по земле, над поблекшей травою, мохнатый шмель. Жужжал в глубине ослепительно яркого неба аэроплан.
Смерть чувствовалась близко-близко. И именно сейчас, когда все так безмолвно и тихо.
Жжзз-жжж!..
Та-х-та-бах...
— Вот она!
Та-х-та-баба-х...
— Вот!.. Вот она!
В грохоте смешались мысли, взрывы и время. Прямо перед глазами — цепь другая. Быстрый, судорожный огонь.
— Ага, редеют!
Батарея...
— Наша! Отвечает!
Еще и еще цепи, еще и еще огонь. Окопы громятся чугуном и сталью. Нет ни управления, ни порядка. И бой идет в открытую, по полям.
— Врете, чертовы дети! Не подойдете!
— Врете, собачьи души! — кричит оставшийся с несколькими номерами пулеметчик — и садит ленту за лентой в наступающих.
— Бросай винтовки! О-го-го! Бросай!
— Получай! Первую!.. Вторую!
С треском рвутся брошенные гранаты перед кучкой петлюровцев, нападающих на курсанта.
С гиканьем вырывается откуда-то эскадрон и падает тяжелым ударом в одну из первых рот.
— Смыкайся! — кричит Сергей. Его голос совершенно теряется среди шума и выстрелов.
Эскадрон успевает врубиться в какой-то оторвавшийся взвод, попадает под огонь пулеметов и мчится, теряя всадников, назад.
Бой близится к концу.
Пулеметчик с разбитой ногой уже остался один и, выпустив последнюю ленту, поднимает валяющийся карабин и стреляет в упор, разбивая короб «максима», с криком:
— Давитесь теперь, сволочи!
На фланге бронепоезд, отбиваясь, ревет и мечется. Его песня спета — полотно сзади разбито.
— Горинов, отходим! — кричит Сергею под самое ухо Ботт. — Бесполезно...
Справа петлюровцы забирали все глубже, глубже и густыми массами кидались на тоненькую цепь. Пластуны не выдержали и отступили.
— Кончено?
— Кончено, брат!
С хрипом пролетел и бухнулся почти рядом, вздымая клубы черной пыли и дыма, снаряд. Отброшенный, как пылинка, упал, но тотчас же вскочил невредимым Владимир. С разорванной на груди рубахой, шатаясь, поднялся Сержук. Шагнул к товарищам, упал с хлынувшей из горла кровью.
Влево на фланге что-то гулко ахнуло, заглушая трескотню ружейных выстрелов. Белое облако пара взвилось над взорванным броневиком.
Красные части отступали.
Вот беленькие домики окраин Киева. Здесь Петлюра и Деникин не нужны. В страхе перед надвигающейся напастью их обитатели попрятались по погребам и подвалам.
Беспорядочно и торопливо вливались остатки красных частей в город. Чем ближе они подвигались к центру, тем больше попадался на глаза торопящийся, снующий народ. Носились мотоциклеты, гудели автомобили, тянулись бесконечные обозы. Кучками, с узлами на плечах уходили какие-то люди.
— Это беженцы, рабочие! — пояснил кто-то. — Кто от деникинцев, кто от петлюровцев. Черт их знает, который захватит раньше город.
Шли не останавливаясь. Вот и бывшая обитель курсов. Молчал черными пятнами распахнутых окон покинутый корпус. Стройно, точно бессменные часовые, застыли рядами тополя вокруг безлюдного плаца. Скорей мимо и мимо — некогда...
Через окна и балконы высовывались лица буржуев, открыто выражавших свое удовольствие.
— Возрадовались! — доносилось по их адресу со стороны уходящих рабочих.
— Ну, погодите до следующего раза! Разочтемся!
С чердаков раздавались выстрелы по отступающим. Бухали колокола — где набатом, где пасхальным перезвоном.
Вот цепной мост. Не без труда трое друзей протиснулись к нему и, подхваченные людскою массою, стали продвигаться вперед.
Где-то на окраинах послышалась трескотня. По мосту тысячи человек текли сплошной рекой, плотно прижавшись друг к другу.
Возле Сергея автомобиль с попортившимся мотором, захваченный общим течением, продолжал безостановочно продвигаться. Огромный мост скрипел, дрожал, и казалось — вот-вот он рухнет в волны Днепра.
Наконец-то на другом берегу! Двинулись без передышки дальше — надо было торопиться. Миновали слободку и с шоссе свернули в Броварский лес. Было уже совсем темно. Сотни груженых подвод тащились по ночной корявой и загроможденной дороге.
Из города, раскатываясь гулким эхом, ахнул снаряд, потом другой, третий. Испуганные лошади шарахались в сторону, выламывая оглобли и выворачивая воза. В темноте то и дело попадались корзинки, тюки, ящики.
Повсюду, спотыкаясь, брели беженцы, курсанты, отбившиеся от частей красноармейцы. Головы сверлила мысль: «Потом!.. Все потом!.. А сейчас отдохнуть... спать!» Многие дремали на ходу, придерживаясь за оглоблю или перекладину телеги, и еле переставляли ноги. Некоторые присаживались у края дороги перевести дух и мгновенно засыпали. Через них шагали, об них спотыкались, но они ничего не чувствовали.
Это была реакция на бессонные ночи и огромное нервное напряжение последних дней.
Сергей с товарищами, возле отдыхающих остатков своей роты, стоял на высоком лесистом бугре, всматриваясь в сторону Киева.
— Ну, прощай, Украина! — сказал один.
— Прощай! — эхом повторили товарищи.
— Мы опять здесь будем!
— Будем!..
Далеко внизу черным блеском отсвечивал изгибающийся Днепр. По темному небу бродил бесшумно прожектор. Где-то на окраинах занималось зарево.
Точно последний, прощальный салют уходящим, ослепительно ярким блеском вдруг вспыхнуло небо. Потом могучий гул, точно залп сотен орудий, прокатился далеко по окрестностям. Еще и еще. Заметалась испуганная темная ночь. Судорожно вздрагивала земля.
Это рвались пороховые погреба оставленного города.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.