Избяной инженер
А вот есть в России плотники. Ну и плотники! О них по всей России слух идет: кологривские ребята. Знаменитые потомственные плотники, из роду в род. Чуть не всем уездом плотничают — Кологривским уездом, Костромской губернии.
Вот иной раз слышишь — говорят:
«Куда годится? Топорная работа!»
Скажите-ка это костромичу! Он вам покажет, что топором можно сделать. Топор у него острый как бритва. И этим топором он и карандаш очинит, и ложку из дерева вырежет, и бревно по шнурку обтешет, что рубанком выстрогает!
Возьмет топор за обух — вот нож и стамеска. И такую резьбу на тесине, на оконном наличнике вытанцует, что глядишь и диву даешься: да неужто это топорная работа?
А как схватил топор за самое топорище двумя руками — держись! Тут и столетний дуб не устоит.
И для всякой работы, для всякого удара — своя ухватка. Надо знать, как взяться за топор: когда повыше, под самое горло, когда за обух, а где за топорище, за самый конец — для силы, для широкого маху.
Хороший плотник тяпнет топором — и как раз по метке. Кажется, положи ему волос, так он волос вдоль надвое разрубит.
А со стороны глядеть — ляпает, кажется, топором как зря.
Наш Север — страна лесистая, сосновая страна. Деревни у нас деревянные, да и города городили из бревен. Было где понатореть плотникам в избяном деле. Не просто избу рубили: четыре угла да крыша.
Нет, ставили избу для уюта и чтоб с виду была приветливая. Чтоб жить тепло и смотреть радостно.
Такие избы и сейчас стоят у нас на Севере.
Глянешь: не изба — дворец. Да и в каком дворце на крыльцо санями въедешь? А столбики? А ставенки резные? А наличники? И на все свой уклад, свое правило.
Ладит плотник ставни. И это не зря. Ставня что? Солнцу дверь. Ставню отпирают — солнышко впускают в горницу.
Вот на ставнях и режет плотник солнце.
А кто солнце встречает? Петух. Режет мастер и петуха.
А спроси его: почему?
— А иначе-то как же? Так уж заведено у нас.
На крыше «конек» конем и кончается. Резным конем. Он вперед глядит. Будто не изба это, а та кибитка, в которой праотцы кочевали и заехали сюда на Север.
Знает деревенский архитектор весь устав, как надо по чину избу ставить.
Чин-то чином, а все же у каждого своя рука. Бывает веселая рука у мастера. Кажется, изба как и все — а смеется изба. Другая уже старая, столетняя, покосилась, а все по-старушечьи улыбается.
Рубит мастер избу, загорелись руки — и пошел затейничать.
И у крылечка столбики, и на столбиках пояски и выкружки, а столбики надутые, чванные.
На оконце наличник закрутил резной, выпиленный. Там ковырнул, тут подтесал, а все не так, все мало! И уж нарядно глядит изба, празднично.
Нет, неймется мастеру, дай уж я ее разделаю по-своему, по-нашему!
Пройдет век, и все прохожие поглядывают: стара, стара. А видать: была красавица.
Другой плотник — серьезный мужик. Этот рубит избу кряжистую. Та же она во всех статьях, да смотрит не так. Сыто глядит, с достоинством. Кажется, в землю уперлась, корнем вросла. Без улыбки, нахмуренная. Так, кажется, и говорит прохожему: «Проходи, проходи мимо. Мне твоего не надо. А своего уж не дам».
— Неприветливая, — говорят про нее, — хмурая изба!
Ночевать сюда не попросишься.
Как-то проездом видел я в Костромской губернии избенку. Уж не знаю, сам ли хозяин ее ставил, или уж такой чудацкий плотник к нему забрел.
Стоит изба, и вся вразвалку. Будто сейчас из кабака. Вот, кажется, сейчас шатнется и станет, раскорячась, среди улицы. Вот она я! Задорная изба. Кучер смеется, кнутовищем кажет:
— Стороной, что ль, объехать?
А как разобрать — все будто правильно. Будто и не хуже других. Как иное лицо: все, кажется, на месте — и нос, и две ноздри, и глаза не косые. А глянешь — и в кулак прыснешь.
Вот тут и видна рука. У какого мастера хорошая рука, знают того во всей округе. В дальние деревни зовут.
Заживется крестьянин, затеет новую избу ставить — едет к мастеру с поклоном. И бабе неймется, и ей туда же! Да ведь как же? А клетушечки, а кладовочки, а сенцы да лавочки — бабье ведь это дело. Мужик что? Ему лишь бы крепкая да видная, а бабьего удобства не соблюдет, всего не выговорит, тогда вот и майся всю жизнь. Разве что, не дай Господи, погоришь.
Мастер на бабу не глядит, будто ее и нет вовсе. Да и баба-то в стороне сидит и только кой-когда словечко вставит:
— Клетушечку попросторней бы!
Мастер будто и не слышит вовсе, что там из угла пищит. А сам уж на ус намотал.
Хозяину первый вопрос:
— Лесу-то припас?
Хозяин знает, что мастер строгий, и уж навез лесу сто дерев. Вот и мастер приехал. Это только лес посмотреть. Глянет на бревно и говорит:
— Кати. А вот это прочь волоки.
— Как?
— А так! Я его насквозь вижу.
И верно. Плотник знает, здорово ли бревно, давно ли срублено и где росло: на песке ли, на болоте ли; и когда дерево свалили — зимой или уж по весне. Глядит на бревно и будто паспорт его читает. И сколько ему годов от роду — скажет, и все верно. Где тут с ним спорить! Волоки прочь, коли велит.
Хозяин уж не на лес свой глядит, а мастеру в брови: а ну как половину-то вышвырнет, что тогда?
Поглядел плотник и место, где избу ставить. Глазом прикинул, и уж все у него в голове. Вся изба в голове стоит, вся по бревнышку: и что куда пойдет, и где окно, где дверь, и где печь станет, и как стропила лягут, и все бабьи угодья взял в расчет. Живая изба у него в голове.
Промерил, забил в землю четыре колышка: тут углам быть.
И пошел. Работает с сыном, троих плотников нанял, да хозяйских двое.
Тешет мастер топором, как пером пишет. Щепка пахучая слоится, щелится. Мокрая рубаха к спине прилипла, а он знай тешет. Поплюет в руки — и опять снова-здорово.
А «делов» множество. Хочет хозяин не избу, не дом, а хоромы поставить. Хоромы в два этажа с «галдареей» и «выходами». Один выход (балкон) спереди, под самою крышею, другой поставь ему над крыльцом. И чтоб крытый был на два ската, со столбиками. А «галдарея» пусть вкруг всего дома идет с перильцами, с резными балясинами.
Поглядишь на избу с углов и думаешь: как же она ложена? Кажется, будто бревно сквозь пропущено. Чудо какое!
А чудо вот в чем.
В углу, где бревно с бревном перекрещиваются, делается на каждом вырубка, как будто шея. Конец самый остается, как был, толстый — голова. И на перекрестном бревне зарубается такая же шея, и в конце такая же голова торчит. Бревна ложатся шеей на шею, а головы торчат из угла.
Вырубку делают круглую, как чашка. Так и говорят: «Углы в чашку рублены».
Плотник уже знает и рубит чашку на глаз, на память. Смотри — срослись бревна головами. Городи поверху второй слой. Вот легло бревно на бревно. Плотно ли?
Нет! Плотней надо. Мало того, что бревно с бревном сойдется, пусть даже и без щелочки, — да жить-то будет холодно. Тонка стена будет в тех местах, где бревна сходятся. Так дела плотник не оставит и верхнее бревно на нижнее верхом посадит. Он понизу в верхнем бревне вытешет желоб, корыто целое. И этим желобом верхнее бревно обнимает нижнее за спину, плотно его обляжет. Не будет в стене ни щелочки, ни продушины. Не шутит олонецкий мороз.
Посмотришь на иную избу — что за бревнищи: руками не обхватишь!
Связал в чашку четыре бревна — вот и венец. И городит деревенский инженер венец на венец. Не метит и отвесом будто не провешивает, а не перекосит нигде. Не даст маху.
Вот и полы настлали и под крышу подвели. Далеко стреха выпущена — нависла крыша. А как же? Она «галдарейку» прикрывает.
Чердак чистый — для всякого запасу. С чердака «выход»: балкон с перильцами. Четыре столбика, а над столбиками дуга резная затейливая, с фестонами, с завитками, с выкрутасами.
Под крышей резьба. Две доски пришиты, и все в затейливых дырочках, по концам узор выпилен, как шитое полотенце.
А где балка выходит наружу, — так не торчать же ей чурбаном! Опять-таки затея: вырубил мастер на конце фестон.
Крыша тесовая, плотная, на два ската. Так неужто в дождь вода так и будет лить с крыши да на стену или прямо на «галдарейку»?
На то идут по краю крыши «потоки» — деревянные желоба. Желоба эти держатся «сошками». Это концы стропил выпущены наружу, завернуты крючком.
Ну уж коли торчит наружу, вышла на люди стропильная нога, — нельзя ее так бросить. Тут на этих крючках испокон веков вырезают птиц. Называют их «курицами».
Витиеватые птицы с завитушками.
Есть избы, что древние времена помнят, а и на них те же курицы держат потоки.
И ничего-то мастер торчать колом не оставит — все заделает резным рисунком или зашьет резной доской, сквозной пиленой вырезкой. Как иглой разошьет избу со всех концов.
Одни углы мастер не разделывает. Серьезно, дельно углы глядят: толстые, обрубленные. Тут уж не краса — тут сила.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.