Авторы
 

6

— Зворычный! Петя! — глухо позвал слесарь Иконников. — Ты что? — спросил Зворычный и остановился. — Можно — я доски возьму? — Какие доски? — Вон те — шесть шелевок! — тихо сказал Иконников. Дело было в колесном цехе Похаринских железнодорожных мастерских. Погребенный под пылью и железной стружкой, цех молчал. Редкие бригады возились у токарных станков и гидравлических прессов, налаживая их точить колесные бандажи и надевать оси. Старая грязь и копоть висела на балках махрами, пахло сыростью и мазутом, разреженный свет осени мертво сиял на механизмах. Около мастерских росли купыри и лопухи, теперь одеревеневшие от старости. На всем пространстве двора лежали изувеченные неимоверной работой паровозы. Дикие горы железа, однако, не походили на природу, а говорили о погибшем техническом искусстве. Тонкая арматура, точные части ведущего механизма указывали на напряжение и энергию, трепетавшие когда-то в этих верных машинах. Эшелоны царской войны, железнодорожную гражданскую войну, степную скачку срочных продовольственных маршрутов — всё видели и вынесли паровозы, а теперь залегли в смертном обмороке в деревенские травы, неуместные рядом с машиной. — А на что тебе доски? — спросил Зворычный Иконникова. — Гроб сделать — сын помер!.. — ответил Иконников. — Большой сын? — Семнадцать лет! — Что с ним? — От тифа! Иконников отвернулся и худой старой рукой закрыл лицо. Этого никогда Зворычный не видел, и ему стало стыдно, жалко и неловко. Вот — человек всю жизнь мучился, работал и молчал, а теперь жалостно и беззащитно закрыл свое лицо. — Кормил-кормил, растил-растил, питал-питал! — шептал про себя Иконников, почти не плача.   Зворычный вышел из цеха и пошел в контору. Контора была далеко — около электрической силовой станции. Зворычный прошел всю дорогу без всякого сознания, только шевеля ногами. — Скоро пресс наладишь? — спросил его комиссар мастерских. — Завтра к вечеру попробуем! — равнодушно доложил Зворычный. — Как, слесаря не волнуются? — поинтересовался комиссар. — Ничего. Двое с обеда ушли — кровь из носа пошла от слабости. Надо какие-нибудь завтраки, что ль, наладить, а то дома у каждого детишки — им все отдает, а сам голодный падает на работе!.. — Ни черта нету, Зворычный!.. Вчера я был в ревкоме — красноармейцам паек урезали... Я сам знаю, что надо хоть что-нибудь сделать! Комиссар мрачно и утомленно засмотрелся в мутное, загаженное окно и ничего там не увидел. — Сегодня ячейка, Афонин! Ты знаешь? — сказал Зворычный комиссару. — Знаю! — ответил комиссар. — Ты в электрическом цехе не был? — Нет! А что там? — Вчера большой генератор ребята пробовали пускать — обмотку сожгли. А два месяца, черти, латали? — Ничего, — где-нибудь замыкание. Это оборудуют скоро! — решил Зворычный. — У нас вот ни угля, ни нефти нет, ты вот что скажи! — Да, это хреновина бо́льшая! — неопределенно высказался комиссар и не сдержался — улыбнулся: наверно, на что-то надеялся, или так просто — от своего сильного нрава. Вошел Иконников. — Я те шелевки заберу! — Бери, бери! — сказал ему Зворычный. — Зачем ты доски-то раздаешь, голова? — недовольно спросил Афонин. — Брось ты, он на гроб взял, сын умер! — А, ну, я не знал! — смутился Афонин. — Тогда надо бы помочь человеку еще чем-нибудь! — А чем? — спросил Зворычный. — Ну, чем помочь? Брехать только! Хлеба ему дать — так нам самим пайки в урез дают, — даже меньше против числа едоков! Ты же сам знаешь. После разговора Зворычный пошел прямо домой. Уже темнело, и носились по пустырям грачи, подъедая там кое-что. По старой привычке Зворычному хотелось есть. Он знал, что дома есть горячая картошка, а про революционное беспокойство — можно подумать потом.   Вытирая об дерюжку сапоги в сенцах, Зворычный услышал, что кто-то посторонний бурчит в комнате с его женой. Зворычный подумал, что теперь горшка картошки не хватит, и вошел в комнату. Там сидел Пухов и похохатывал от своих рассказов жене Зворычного. — Здорово, хозяин! — сказал Пухов первым. — Здравствуй, Фома Егорыч! Ты откуда явился? — С Каспийского моря, пришел к тебе курятины поесть! Ты любил петухов, — я тоже теперь во вкус вошел! — У нас тут пост, Фома Егорыч, — кормимся спрохвала и не сдобно!.. — Губерния голодная! — заключил Пухов. — Почва есть, а хлеба нету, значит, — дураки живут! — Жена, ставь ему пареную картошку! — сказал Зворычный. — А то он не утихнет! Пухов разулся, развесил на печку сушить портянки, выгреб солому и крошки из волос и совсем водворился. Поев картошки и закусив шкурками, он воскрес духом. — Зворычный! — заговорил Пухов. — Почему ты вооруженная сила? — и показал на винтовку у лежанки. — Да я тут в отряде особого назначения состою, — пояснил Зворычный и вздохнул, потому что думал о другом. — Какого значения? — спросил Пухов. — Хлеб у мужиков ходишь, что ль, отнимать? — Особого назначения! На случай внезапных контрреволюционных выступлений противника! — внушительно пояснил Зворычный это темное дело. — Ты кто ж такой теперь? — до всего дознавался Пухов. — Да так, — революции помаленьку сочувствую! — Как же ты сочувствуешь ей — хлеб, что ль, лишний получаешь или мануфактуру берешь? — догадывался Пухов. Тут Зворычный сразу раздражился и осерчал. Пухов подумал, что теперь ему ужинать не дадут. Жена Зворычного скребла чего-то кочережкой в печке и тоже была женщина злая, скупая и до всего досужая. Зворычный начал выпукло объяснять Пухову свое положение. — Знаем мы эти мелкобуржуазные сплетни! Неужели ты не видишь, что революция — факт твердой воли — налицо!.. Пухов якобы слушал и почтительно глядел в рот Зворычному, но про себя думал, что он дурак. А Зворычный перегрелся от возбуждения и подходил к цели мировой революции. — Я сам теперь член партии и секретарь ячейки мастерских! Понял ты меня? — закончил Зворычный и пошел воду пить. — Стало быть, ты теперь властишку имеешь? — высказался Пухов. — Ну, при чем тут власть! — еще не напившись, обернулся Зворычный. — Как ты ничего не понимаешь? Коммунизм — не власть, а святая обязанность. На этом Пухов смирился, чтобы не злить хозяев и не потерять пристанища. Вечером Зворычный ушел на ячейку, а Пухов лег полежать на сундуке. Керосиновая лампа горела и тихо пищала. Пухов слушал писк и не мог догадаться — отчего это такое. Он хотел есть, а попросить боялся — покуривал натощак. Пухов помнил, что у Зворычного должен быть мальчишка — раньше был. — Мальчугана-то отправили, что ль, куда, иль у родни ночует? — между прочим поинтересовался Пухов у хозяйки. Та закачала головой и закрыла глаза фартуком — в знак своего горя. Пухов примолк и задумался, хотя знал, что горе бабы неразумно. «Оттого Петька и в партию залез, — сообразил Пухов. — Мальчонка умер — горе небольшое, а для родителя тоска. Деться ему некуда, баба у него — отрава, он и полез!» Когда все забылось, хозяйка послала его дров поколоть. Пухов пошел и долго возился с суковатыми поленьями. Когда управился, он почувствовал слабость во всем корпусе и подумал — как он стал маломощен от недоедания. На дворе дул такой же усердный ветер, что и в старое время. Никаких революционных событий для него, стервеца, не существовало. Но Пухов был уверен, что и ветер со временем укротят посредством науки и техники. В одиннадцать часов возвратился Зворычный. Все попили тыквенного чаю без сахара, съели по две картофелины и собирались укладываться спать. Пухов остался на ночь на сундуке, а Зворычный с женой полезли на печь. Пухов этому удивился — в былое время он не любил спать с женой; духота, теснота, клопы жрут, — а этот с осени на печь влез. Однако дело его было постороннее, и он спросил Зворычного, когда все утихло: — Петя! Ты не спишь? — Нет, а что? — Мне бы занятие надо! Что ж я у тебя нахлебником буду жить! — Ладно, это устроим — завтра поговорим! — сказал сверху Зворычный и зевнул так, что кожа на лице полопалась. «Зазнаваться начал, серый черт: в партию записался!» — подумал Пухов на сон грядущий и, слабея ото сна, открыл рот. На другой день Пухова приняли слесарем на гидравлический пресс — он снова очутился за машиной, на родном месте. Двое слесарей были старые знакомые, обоим им порознь Пухов рассказал свою историю — как раз то, что с ним не случилось, а что было — осталось неизвестным, и сам Пухов забывать начал. Ты бы теперь вождем стал, чего ж ты работаешь? — говорили слесаря Пухову. — Вождей и так много, а паровозов нету! В дармоедах я состоять не буду! — сознательно ответил Пухов. — Все равно, паровоз соберешь, а его из пушки расшибут! — сомневался в полезности труда один слесарь. — Ну и пускай — все ж таки упор снаряду будет! — утверждал Пухов. — Лучше в землю пусть стреляют: земля мягче и дешевле! — стоял на своем слесарь. — Зачем же зря технический продукт портить? — А чтоб всему круговорот был! — разъяснял Пухов несведущему. — Паек берешь — паровоз даешь, паровоз в расход — бери другой паек и все сначала делай! А так бы харчам некуда деваться было! ...Прожил Пухов у Зворычного еще с неделю, а потом переехал на самостоятельную квартиру. Очутившись дома, он обрадовался, но скоро заскучал и стал ежедневно ходить в гости к Зворычному. — Чего ты? — спрашивал его Зворычный. — Скучно там, не квартира, а полоса отчуждения! — ответил ему Пухов и что-нибудь рассказывал про Черное море, чтобы не задаром чай пить. — Был у нас Шариков — чепуха человек, но матрос. Угля у меня не хватило, я и вернись из-под Крыма. А в Крыму тогда белые сидели, а чтоб они не убежали, их англичане сторожили на громадных боевых кораблях... Прибыл я в Новороссийск благополучно и даю сигналы, чтобы еду на лодке доставили — есть захотел. Хорошо, а только ерундово как-то. В городе стреляют день и ночь — не от опасности, а от хамства. Я все сижу, а есть охота, даже воображения в голове нету. Вдруг подплывает Шариков: ты зачем, говорит, безвременно прибыл? Я ему — проголодался, говорю, и уголь весь прогорел. Он — мужик сытый! — как схватил меня, так во всем облачении и сбросил в море. «Плыви, кричит, десантом на Врангеля — после расскажешь». Я сначала испугался, а потом обтерпелся в воде и поплыл с отдышкой. К ночи я добился до Крыма. Вылез на сушь противника и лег в кусты. А потом укрылся песком и заснул. Под утро меня пробрало, и я окоченел. А днем отогрелся на солнышке и поплыл обратно — на Новороссийск. Тут я форменно спешил, потому что есть захотел хуже вчерашнего... — Доплыл? — спросил Зворычный. — Уцелел! — заканчивал Пухов. — По морю плыть легко, лишь бы бури не оказалось — тогда жутко... — А Шариков тебе что? — узнавал Зворычный. — Шариков говорит — молодец, я тебя к Красному герою представляю! Видал — спрашивает — противника? А я ему: нет там никакого противника — в Симферополе Ревком, зря я там на песке сидел. — Не может — говорит — быть! — Ну вот — опять же — не может быть: плыви тогда сам на сверку! А извещения тогда шли тихо — телеграфной проволоки не хватало, матерьял ржавый. И верно, через день весь Крым советская власть взяла. Я так и знал, оказывается. Вот тогда Шариков и назначил меня начальником горных недр... — А Красного героя ты получил? — удивился Зворычный. — Получил, конечно. Ты слушай дальше. За самоотречение, вездесущность и предвидение — так и было отштамповано на медали. Но скоро на пшено пришлось ее сменить в Тихорецкой. После чая Пухову никак не хотелось уходить. Но Зворычный начинал дремать, вздыхать — Пухов совестился и прощался, с порога договаривал последний рассказ. ...Ночью, бредя на покой, Пухов оглядывал город свежими глазами и думал: какая масса имущества! Будто город он видел в первый раз в жизни. Каждый новый день ему казался утром небывалым, и он разглядывал его, как умное и редкое изобретение. К вечеру же он уставал на работе, сердце его дурнело, и жизнь для него протухла. Приходя от Зворычного, Пухов печку топить ленился и кутался сразу во все свои одежды. Дом был населен неплотно: жила где-то еще одна семья, а между нею и комнатой Пухова стояли пустые помещения. Если Пухову не спалось, он ставил лампу на табуретку у койки и принимался читать какую-нибудь агитпропаганду. Ею удружил его Зворычный. Когда Пухов ничего не понимал, он думал, что писал дурак или бывший дьячок, и от отсутствия интереса сейчас же засыпал. Снов он видеть не мог, потому что как только начинало ему что-нибудь сниться, он сейчас же догадывался об обмане и громко говорил: да ведь это же сон, дьяволы! — и просыпался. А потом долго не мог заснуть, проклиная пережитки идеализма, который Пухов знал благодаря чтению. Раз шли они с Зворычным после гудка с работы. Город потухал на медленной тьме, и дальние церковные колокола тихо причитали над погибающим миром. Пухов чувствовал свою телесную нечистоту, думал о тоске, живущей на его квартире, и шел, препинаясь, тяжелыми ногами. Зворычный махнул рукой на дома и смачно сказал: — Общность! Теперь идешь по городу как по своему двору. — Знаю, — не согласился Пухов, — твое — мое — богатство! Было у хозяина, а теперь ничье! — Чудак ты! — посмеялся Зворычный. — Общее — значит, твое, но не хищнически, а благоразумно. Стоит дом — живи в нем и храни в целом, а не жги дверей по буржуазному самодурству. Революция, брат, забота! — Какая там забота, когда все общее, а по-моему — чужое! Буржуй ближе крови дом свой чувствовал, а мы что? — Буржуй потому и чувствовал, потому и жадно берег, что награбил: знал, что самому не сделать! А мы делаем и дома, и машины — кровью, можно сказать, лепим, — вот у нас-то и будет кровно бережливое отношение: мы знаем, чего это стоит! Но мы не скупимся над имуществом — другое сможем сделать. А буржуй весь трясся над своим хламом! — Шарик у тебя работает, вижу! — непохоже на себя заявил Пухов. — Не то ты жрать разучился! Помнишь, как ты лопал на снегоочистителе! — При чем тут жрать? — обиделся Зворычный. — Понятно, мозг любит плотную пищу, без нее тоже не задумаешься! Здесь они расстались и скрылись друг от друга. Подходя к своему дому, Пухов вспомнил, что жилище называется очагом. — Очаг, черт: ни бабы, ни костра!
Atlex - надежный хостинг
Email: otklik@ilibrary.ruО библиотеке
©1996—2019 Алексей Комаров. Подборка произведений, оформление, программирование.
Яндекс.Метрика