VI

Петр Степанович прошел сперва к Кириллову. Тот был, по обыкновению, один и в этот раз проделывал среди комнаты гимнастику, то есть, расставив ноги, вертел каким-то особенным образом над собою руками. На полу лежал мяч. На столе стоял неприбранный утренний чай, уже холодный. Петр Степанович постоял с минуту на пороге. — Вы, однако ж, о здоровье своем сильно заботитесь, — проговорил он громко и весело, входя в комнату, — какой славный, однако же, мяч, фу, как отскакивает; он тоже для гимнастики? Кириллов надел сюртук. — Да, тоже для здоровья, — пробормотал он сухо, — садитесь. — Я на минуту. А впрочем, сяду. Здоровье здоровьем, но я пришел напомнить об уговоре. Приближается «в некотором смысле» наш срок-с, — заключил он с неловким вывертом. — Какой уговор? — Как какой уговор? — всполохнулся Петр Степанович, даже испугался. — Это не уговор и не обязанность, я ничем не вязал себя, с вашей стороны ошибка. — Послушайте, что же вы это делаете? — вскочил уж совсем Петр Степанович. — Свою волю. — Какую? — Прежнюю. — То есть как же это понять? Значит ли, что вы в прежних мыслях? — Значит. Только уговору нет и не было, и я ничем не вязал. Была одна моя воля и теперь одна моя воля. Кириллов объяснялся резко и брезгливо. — Я согласен, согласен, пусть воля, лишь бы эта воля не изменилась, — уселся опять с удовлетворенным видом Петр Степанович. — Вы сердитесь за слова. Вы что-то очень стали последнее время сердиты; я потому избегал посещать. Впрочем, был совершенно уверен, что не измените. — Я вас очень не люблю; но совершенно уверены можете быть. Хоть и не признаю измены и неизмены. — Однако знаете, — всполохнулся опять Петр Степанович, — надо бы опять поговорить толком, чтобы не сбиться. Дело требует точности, а вы меня ужасно как горошите. Позволяете поговорить? — Говорите, — отрезал Кириллов, смотря в угол. — Вы давно уже положили лишить себя жизни... то есть у вас такая была идея. Так, что ли, я выразился? Нет ли какой ошибки? — У меня и теперь такая же идея. — Прекрасно. Заметьте при этом, что вас никто не принуждал к тому. — Еще бы; как вы говорите глупо. — Пусть, пусть; я очень глупо выразился. Без сомнения, было бы очень глупо к тому принуждать; я продолжаю: вы были членом Общества еще при старой организации и открылись тогда же одному из членов Общества. — Я не открывался, а просто сказал. — Пусть. И смешно бы было в этом «открываться», что за исповедь? Вы просто сказали, и прекрасно. — Нет, не прекрасно, потому что вы очень мямлите. Я вам не обязан никаким отчетом, и мыслей моих вы не можете понимать. Я хочу лишить себя жизни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти, потому... потому что вам нечего тут знать... Чего вы? Чай хотите пить? Холодный. Дайте я вам другой стакан принесу. Петр Степанович действительно схватился было за чайник и искал порожней посудины. Кириллов сходил в шкаф и принес чистый стакан. — Я сейчас у Кармазинова завтракал, — заметил гость, — потом слушал, как он говорил, и вспотел, а сюда бежал — тоже вспотел, смерть хочется пить. — Пейте. Чай холодный хорошо. Кириллов опять уселся на стул и опять уперся глазами в угол. — В Обществе произошла мысль, — продолжал он тем же голосом, — что я могу быть тем полезен, если убью себя, и что когда вы что-нибудь тут накутите и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и оставлю письмо, что это я всё сделал, так что вас целый год подозревать не могут. — Хоть несколько дней; и день один дорог. — Хорошо. В этом смысле мне сказали, чтоб я, если хочу, подождал. Я сказал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне всё равно. — Да, но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять предсмертное письмо, то не иначе как вместе со мной, и, прибыв в Россию, будете в моем... ну, одним словом, в моем распоряжении, то есть на один только этот случай, разумеется, а во всех других вы, конечно, свободны, — почти с любезностию прибавил Петр Степанович. — Я не обязался, а согласился, потому что мне всё равно. — И прекрасно, прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять ваше самолюбие, но... — Тут не самолюбие. — Но вспомните, что вам собрали сто двадцать талеров на дорогу, стало быть, вы брали деньги. — Совсем нет, — вспыхнул Кириллов, — деньги не с тем. За это не берут. — Берут иногда. — Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам сто двадцать талеров, вам в руки... и они туда отосланы, если только вы не задержали у себя. — Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех же мыслях, как прежде. — В тех самых. Когда вы придете и скажете «пора», я всё исполню. Что, очень скоро? — Не так много дней... Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же ночь. — Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации? — И кое-что еще. — Я не всё возьму на себя. — Чего же не возьмете? — всполохнулся опять Петр Степанович. — Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить. Петр Степанович скрепился и переменил разговор. — Я о другом, — предупредил он, — будете вы сегодня вечером у наших? Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся. — Не хочу. — Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом... У вас лицо... ну, одним словом, у вас лицо фатальное. — Вы находите? — рассмеялся Кириллов. — Хорошо, приду; только не для лица. Когда? — О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и ни с кем не говорить, сколько бы там их ни было. Только, знаете, не забудьте захватить с собою бумагу и карандаш. — Это зачем? — Ведь вам всё равно; а это моя особенная просьба. Вы только будете сидеть, ни с кем не говоря, слушать и изредка делать как бы отметки; ну хоть рисуйте что-нибудь. — Какой вздор, зачем? — Ну коли вам всё равно; ведь вы всё говорите, что вам всё равно. — Нет, зачем? — А вот затем, что тот член от Общества, ревизор, засел в Москве, а я там кой-кому объявил, что, может быть, посетит ревизор; и они будут думать, что вы-то и есть ревизор, а так как вы уже здесь три недели, то еще больше удивятся. — Фокусы. Никакого ревизора у вас нет в Москве. — Ну пусть нет, черт его и дери, вам-то какое дело и чем это вас затруднит? Сами же член Общества. — Скажите им, что я ревизор; я буду сидеть и молчать, а бумагу и карандаш не хочу. — Да почему? — Не хочу. Петр Степанович разозлился, даже позеленел, но опять скрепил себя, встал и взял шляпу. Этот у вас? — произнес он вдруг вполголоса. — У меня. — Это хорошо. Я скоро его выведу, не беспокойтесь. — Я не беспокоюсь. Он только ночует. Старуха в больнице, сноха померла; я два дня один. Я ему показал место в заборе, где доска вынимается; он пролезет, никто не видит. — Я его скоро возьму. — Он говорит, что у него много мест ночевать. — Он врет, его ищут, а здесь пока незаметно. Разве вы с ним пускаетесь в разговоры? — Да, всю ночь. Он вас очень ругает. Я ему ночью Апокалипсис читал, и чай. Очень слушал; даже очень, всю ночь. — А, черт, да вы его в христианскую веру обратите! — Он и то христианской веры. Не беспокойтесь, зарежет. Кого вы хотите зарезать? — Нет, он не для того у меня; он для другого... А Шатов про Федьку знает? — Я с Шатовым ничего не говорю и не вижу. — Злится, что ли? — Нет, не злимся, а только отворачиваемся. Слишком долго вместе в Америке пролежали. — Я сейчас к нему зайду. — Как хотите. — Мы со Ставрогиным к вам тоже, может, зайдем оттуда, этак часов в десять. — Приходите. — Мне с ним надо поговорить о важном... Знаете, подарите-ка мне ваш мяч; к чему вам теперь? Я тоже для гимнастики. Я вам, пожалуй, заплачу деньги. — Возьмите так. Петр Степанович положил мяч в задний карман. — А я вам не дам ничего против Ставрогина, — пробормотал вслед Кириллов, выпуская гостя. Тот с удивлением посмотрел на него, но не ответил. Последние слова Кириллова смутили Петра Степановича чрезвычайно; он еще не успел их осмыслить, но еще на лестнице к Шатову постарался переделать свой недовольный вид в ласковую физиономию. Шатов был дома и немного болен. Он лежал на постели, впрочем одетый. — Вот неудача! — вскричал Петр Степанович с порога. — Серьезно больны? Ласковое выражение его лица вдруг исчезло; что-то злобное засверкало в глазах. — Нисколько, — нервно привскочил Шатов, — я вовсе не болен, немного голова... Он даже потерялся; внезапное появление такого гостя решительно испугало его. — Я именно по такому делу, что хворать не следует, — начал Петр Степанович быстро и как бы властно, — позвольте сесть (он сел), а вы садитесь опять на вашу койку, вот так. Сегодня под видом дня рождения Виргинского соберутся у него из наших; другого, впрочем, оттенка не будет вовсе, приняты меры. Я приду с Николаем Ставрогиным. Вас бы я, конечно, не потащил туда, зная ваш теперешний образ мыслей... то есть в том смысле, чтобы вас там не мучить, а не из того, что мы думаем, что вы донесете. Но вышло так, что вам придется идти. Вы там встретите тех самых, с которыми окончательно и порешим, каким образом вам оставить Общество и кому сдать, что у вас находится. Сделаем неприметно; я вас отведу куда-нибудь в угол; народу много, а всем незачем знать. Признаться, мне пришлось-таки из-за вас язык поточить; но теперь, кажется, и они согласны, с тем, разумеется, чтобы вы сдали типографию и все бумаги. Тогда ступайте себе на все четыре стороны. Шатов выслушал нахмуренно и злобно. Нервный недавний испуг оставил его совсем. — Я не признаю никакой обязанности давать черт знает кому отчет, — проговорил он наотрез, — никто меня не может отпускать на волю. — Не совсем. Вам многое было доверено. Вы не имели права прямо разрывать. И, наконец, вы никогда не заявляли о том ясно, так что вводили их в двусмысленное положение. — Я, как приехал сюда, заявил ясно письмом. — Нет, не ясно, — спокойно оспаривал Петр Степанович, — я вам прислал, например, «Светлую личность», чтобы здесь напечатать и экземпляры сложить до востребования где-нибудь тут у вас; тоже две прокламации. Вы воротили с письмом двусмысленным, ничего не обозначающим. — Я прямо отказался печатать. — Да, но не прямо. Вы написали: «Не могу», но не объяснили, по какой причине. «Не могу» не значит «не хочу». Можно было подумать, что вы просто от материальных причин не можете. Так это и поняли и сочли, что вы все-таки согласны продолжать связь с Обществом, а стало быть, могли опять вам что-нибудь доверить, следовательно, себя компрометировать. Здесь они говорят, что вы просто хотели обмануть, с тем чтобы, получив какое-нибудь важное сообщение, донести. Я вас защищал изо всех сил и показал ваш письменный ответ в две строки, как документ в вашу пользу. Но и сам должен был сознаться, перечитав теперь, что эти две строчки неясны и вводят в обман. — А у вас так тщательно сохранилось это письмо? — Это ничего, что оно у меня сохранилось; оно и теперь у меня. — Ну и пускай, черт!.. — яростно вскричал Шатов. — Пускай ваши дураки считают, что я донес, какое мне дело! Я бы желал посмотреть, что вы мне можете сделать? — Вас бы отметили и при первом успехе революции повесили. — Это когда вы захватите верховную власть и покорите Россию? — Вы не смейтесь. Повторяю, я вас отстаивал. Так ли, этак, а все-таки я вам явиться сегодня советую. К чему напрасные слова из-за какой-то фальшивой гордости? Не лучше ли расстаться дружелюбно? Ведь уж во всяком случае вам придется сдавать станок и буквы и старые бумажки, вот о том и поговорим. — Приду, — проворчал Шатов, в раздумье понурив голову. Петр Степанович искоса рассматривал его с своего места. — Ставрогин будет? — спросил вдруг Шатов, подымая голову. — Будет непременно. — Хе-хе! Опять с минуту помолчали. Шатов брезгливо и раздражительно ухмылялся. — А эта ваша подлая «Светлая личность», которую я не хотел здесь печатать, напечатана? — Напечатана. — Гимназистов уверять, что вам сам Герцен в альбом написал? — Сам Герцен. Опять помолчали минуты с три. Шатов встал наконец с постели. — Ступайте вон от меня, я не хочу сидеть вместе с вами. — Иду, — даже как-то весело проговорил Петр Степанович, немедленно подымаясь, — одно только слово: Кириллов, кажется, один-одинешенек теперь во флигеле, без служанки? — Один-одинешенек. Ступайте, я не могу оставаться в одной с вами комнате. «Ну, хорош же ты теперь! — весело обдумывал Петр Степанович, выходя на улицу, — хорош будешь и вечером, а мне именно такого тебя теперь надо, и лучше желать нельзя, лучше желать нельзя! Сам русский бог помогает!».
69/108
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.
©1996—2022 Алексей Комаров. Подборка произведений, оформление, программирование.
Яндекс.Метрика