Глава 10
Уже четвертый день живет Сергей в солидно-буржуазной обстановке.
Встретили его, по письму, приветливо, как своего.
— Скажите, почему вы так запоздали? — с легким укором спрашивала хозяйка. — Ведь письмо вам было передано уже давно.
— Ничего не поделаешь. Знаете, служба! Предполагал выехать раньше, но задержали.
Ему отвели небольшую комнату, обставленную тяжелой красной мебелью и широким кожаным диваном. Каждый день по утрам Сергей уходил, инсценируя «дела службы». Возвращался к обеду, а вечера проводил за чаем в столовой, посреди кружка друзей семьи Красовских.
Семья была типично буржуазная. Не аристократическая, но выдержанная и тонная. Ее внутренний механизм работал ровно и без перебоев, а жизнь текла плавно, своим чередом, как будто кругом ничего особенного и не происходило.
Все происходящее кругом в семье считалось недоразумением, неприятным инцидентом. А в худшем случае — беспорядком, должным скоро улечься и уступить дорогу прежней спокойной жизни. Как-то, между прочим, Сергей задал хозяйке вопрос: не думает ли она, что, в конце концов, уклад теперешней жизни пора бы изменить?
— Как же может быть иначе? — пожав плечами, ответила она. — Ну, я понимаю, сменить жизнь верхов, устроить другой образ правления, парламент, конституцию. Но зачем же личную жизнь ломать?
В голосе ее было столько неподдельного удивления, что Сергей перевел разговор на другую тему...
Однажды вечером он сидел у себя в комнате.
— Константин Николаевич! — послышался женский голос. — Идите чай пить.
«Ах, черт! — мысленно обругал себя Сергей. — Ведь это же меня!» И ответил поспешно:
— Сию минуту, Ольга Павловна! Зачитался, даже не слышу.
За чаем собралось несколько человек. Хозяйка — женщина лет тридцати пяти, в меру подкрашенная и подведенная; ее брат — тучный господин с жирным баском и лаконическими самодовольными суждениями обо всем; чья-то не то племянница, не то крестница, куклой наряженная Лидочка и еще какой-то субъект неопределенной категории, с козлиной бородкой и тщательно выутюженными складочками брюк.
— Сегодня доллар поднялся ровно в два раза! — громко проговорил тучный господин, ни к кому не обращаясь. — Это грабеж форменный. За один день на сто процентов!
— Удивительно! — проговорил Сергей. — Что бы это значило?
— А то, что плохо работаете, господин офицер. Всё отступления да отхождения.
— Но постой, мой друг! — вмешалась хозяйка, желая смягчить его резкость. — Почему же это ты так говоришь Константину Николаевичу, точно это от него зависит?
— На это есть причины чисто стратегического характера, — ответил Сергей. — Я думаю, никто не сомневается, что в конце концов Добровольческая сумеет разбить красные банды.
— Не сомневаются? — Толстяк несколько иронически посмотрел на Сергея. — Нет, сомневаются, раз доллар вверх скакнул. Отчего он скачет, вы знаете?
— Нет! — откровенно сознался Сергей.
— Ну то-то! А скачет он оттого, что спрос на него большой. А почему спрос? Да потому, что уши навострили все; чуть что — и до свиданья. С нашими-то за границу не уедешь. А вы говорите — не сомневаются. Нет, уж у меня доллар на этот счет лучше всякого барометра...
— Константин Николаевич! — перебила его Лидочка, которой надоел этот разговор. — Вы на фронте были?
— Как же! Был, конечно.
— И красных видели? Пленных, — добавила она. — Расскажите, какие они?
— Какие? Вот, право, затрудняюсь сказать. Люди как люди.
— А вы... их не расстреливали? Сами, конечно?
— Сам не расстреливал, — ответил Сергей несколько насмешливо.
— А-а! — разочарованно протянула Лидочка. — А я думала, что сами. Скажите, а вы видели, как их?..
— Лидочка, перестань, что ты за чаем о таких неприятных вещах говоришь! Неэстетично даже... Для молодой девушки — и вдруг такие разговоры.
Тощий господин, просмотрев газету, отложил ее в сторону и сказал, обращаясь к Сергею:
— Читали?.. Нет! Какую новость еще выкинули. Все просоциализировали — и дома, и имущества, и храмы... кажется, больше нечего было. Так нет, решили еще социализировать женщин, — проговорил он раздельно и едко усмехаясь. — Женщин от шестнадцати лет и выше. Посмотрите, официальное сообщение!
Сергей посмотрел:
— Что такое? «Официальное сообщение»? Вырезка из «Правды»? Может быть, здесь несколько преувеличено, — осторожно заметил он. — Вряд ли они могут решиться на такую меру. Это вызвало бы целый бунт.
— Э! Одним бунтом больше, одним меньше — не все ли им равно. А что это правда, так я и не сомневаюсь. Например, знаете, у них там для Совнаркома некая госпожа Коллонтай есть. Шикарная, конечно, красавица, бриллианты... меха и все такое прочее. — Он посмотрел искоса на скромно опустившую глаза Лидочку и добавил с раздражением: — Да неужели не слыхали? Ведь об этом все говорят.
— Да, слыхал что-то, — уклончиво ответил Сергей. — Только верно ли это?
— Враки всё! — прислушавшись, заявил толстяк. — Разве всему, что у нас в газеты попадает, верить можно? Всякой дрянью столбцы заполняют, а про то, что нужно, ничего. У меня вон фабрика в Костроме, так хоть бы строчка была, как там и что? Всё на один лад. Всё, пишут, поломано, растащено, камня на камне не осталось. А встретил я недавно человека. «Ничего, — говорит, — все на месте, одно отделение работает даже понемногу».
— Ах, оставьте, Федор Павлович! — возразил ему господин с козлиной бородкой. — Нельзя же все о ваших фабриках. Нужно всесторонне осветить бытие этих бандитов. Это, в конце концов, необходимо для истории.
— Враки! — упрямо повторил тучный господин. — А если не враки, то и у нас не лучше. Декрета не издавали, а что кругом господа офицеры делают? Стыдно сказать!
Лидочка вспыхнула и снова потупила глазки, размешивая ложечкой простывший чай.
— Оставь, Федор! — вмешалась хозяйка. — Ты всегда что-нибудь... такое скажешь!
Она неодобрительно покачала головой.
Сергей неторопливо грыз сухарь и слушал, как горячо доказывал субъект с козлиной бородкой.
— Нет, нет! Я не согласен, чтобы посягали на мои убеждения, на имущество... Я не могу согласиться... Я протестую, наконец!
— Ну и протестуйте! Сколько вам хочется! Да что толку-то? Это все равно, что кричать во все горло: «Я протестую против землетрясения». У меня вон фабрика! А так-то, впустую...
Хозяйка, заметив, что спор начинает принимать острый характер, снова оборвала разговор:
— Бросьте, господа! Всегда у вас политика. С чего бы ни начали, всё на нее свернете... Лидочка, ты бы сыграла что-нибудь!
Утром, когда Сергей вышел из дому, на переполненных улицах Новороссийска сразу же заметил необычайное оживление. Все бегали, суетились и шумели больше, чем обыкновенно. На лицах было возбуждение. Сергей направился к углу, возле которого толпилась кучка прохожих. Он протискался к забору, и в глаза ему сразу бросилось огромным шрифтом кричащее «Правительственное сообщение»:
Красные банды разбиты наголову!
Вчера, 21 февраля, доблестными частями добровольческой армии взят Ростов
Наступление продолжается...
Тут же стояли два щеголеватых офицера, сразу почувствовавшие себя героями.
— Может, опять как в прошлый раз? — усомнился кто-то. — Написать написали, а взять и позабыли?
— Нет, нет! Аэроплан прилетел, скоро будут все подробности.
А один из офицеров сказал небрежно, но авторитетно:
— Теперь покатятся...
«Неужели правда! — думал, уходя, Сергей. — Что бы это значило? Почему наши отступают?»
Однако уже после обеда стало очевидно, что Ростов занят.
Контрреволюция воспрянула духом. По кафешантанам, кабачкам и подвалам тыл сегодня шумно праздновал победу.
Все разменявшие состояния на иностранную валюту ожили, расцвели и замечтали снова.
Со станции Новороссийск загудел и сорвался вперед закованный в железо отдыхавший бронепоезд «На Москву». И его трехцветный флаг впереди паровоза, развеваемый ветром, гордо колыхался.
...А вечером в тот же день, в двух верстах от города, по Сочинскому шоссе зеленые захватили отправляющийся транспорт. Частью перестреляли, частью обезоружили его многочисленную стражу.