Глава 3
Первую роту поместили наверху, в просторных, светлых комнатах с окнами, выходящими в рощу. В различных частях корпуса поселился комсостав с семьями, служащие, хозкоманда, околодок, похожий по оборудованию на лазарет, всевозможные цейхгаузы, классы, кабинеты.
Весь день кипела работа. Часам к пяти, когда койки были расставлены, а матрацы набиты, курсантам объявили, что они свободны и, для первого дня, желающие могут даже без увольнительных отправляться в город.
— Ты пойдешь куда-нибудь? — спросил Николай у Сергея.
— Нет, не хочется что-то.
— Ну, а я пойду в поиски. Тут где-то сестра моей матери обитает — значит, моя собственная тетка. Но, кроме того, что она живет на какой-то Соломенке, я ничего не знаю.
— Ты как будто ничего раньше не говорил нам про нее?
— А я, по правде сказать, сам только в вагоне вспомнил, — усмехнулся Николай. — Дай, думаю, поищу, авось пригодится.
Совсем стемнело, но в помещение не шел никто — уж очень был хорош вечер.
Николай довольно смутно помнил свою тетку — Марию Сергеевну Агорскую. Не видел он ее уже около десяти лет, как раз с того времени, когда она со вторым мужем и девятилетней дочерью уехала из Москвы в Киев.
И он припомнил небольшую худенькую девочку в коричневом платьице, с которой когда-то вместе ходил «говеть» в одну и ту же церковь.
Соломенка оказалась совсем рядом, и Николай без труда получил все нужные ему сведения от первого же встречного.
Подойдя к беленькому домику с небольшим садом, засаженным кустами сирени, он заглянул сначала в щелку забора.
За небольшим столиком в саду сидела женщина и пила чай. Немного приглядевшись, Николай узнал свою тетку.
«Ну конечно, она, постарела только, — подумал он. — Лет сорок с лишним, пожалуй, будет».
И Николай, отдернув щеколду, отворил калитку.
Старуха встретила его испуганно. Он уверенно подошел к столу.
— Здравствуйте, тетя! Не узнали? Николай, собственный ваш племянник.
— Ах, батюшки мои! — Тетка всплеснула руками. — Да откуда ты? Ну иди, поцелуемся... Эммочка, Эмма! Пойди сюда, беги скорее!
На ее зов из двери выбежала девушка лет девятнадцати, в беленьком ситцевом платьице и с книжкой в руках.
— Твой двоюродный брат. Да поздоровайся ты, мать моя, чего столбом стоишь!
— Здравствуйте! — подошел к ней Николай, протягивая руку.
— Здравствуйте! — ответила она и с любопытством оглядела его.
— Да вы что? — негодующе крикнула тетка. — Или на балу познакомились? Небось раньше вместе на стульях верхом катались!
— Это от непривычки, — звонко засмеявшись, сказала Эмма. — Садись пить чай.
Николай сел. Старуха засыпала его вопросами:
— Ну как мать, сестры? А отец? Ох, непутевый он у тебя был! Наверно, в большевики пошел? А ты что в эдаком облачении? — ткнула она пальцем в его гимнастерку. — В полку, что ли, служишь?
— Нет, на курсах.
— Юнкер, значит, вроде? Ну, доброволец, а то и коммунист?
— Мама! — прервала ее Эмма. — Уже давно звонили, опоздаешь!
— Правда, правда! — засуетилась старуха. — Поди, уж «от Иоанна» читают.
Николай остался с Эммой вдвоем.
Спустился мягкий весенний вечер. Далеко, чуть-чуть, звонили колокола. Николай посмотрел на Эмму и улыбнулся.
— Правда, что ты коммунист?
— Правда, Эмма.
— Жаль! — протянула она.
— О чем жалеть? Я горжусь этим.
— А о том, что пропадешь и ты, когда коммунистов разобьют. А во-вторых, без веры все-таки очень нехорошо.
— Но позволь! — удивился Николай. — Во-первых, откуда ты взяла, что нас разобьют? А во-вторых, мы тоже не совсем без веры.
— Какая же у тебя вера? — засмеялась Эмма. — Уж не толстовская ли?
— Коммунистическая! — горячо ответил Николай. — Вера в свое дело, в человеческий разум, в торжество труда. А главное — вера в свои руки, в собственные силы, при помощи которых мы достигнем этого.
Эмма удивленно посмотрела на него:
— О! Да ты фанатик.
Немного помолчали.
— Расскажи мне что-нибудь о Москве, — примирительным тоном попросила она. — А то тут так много разных слухов.
Николай начал рассказывать, сперва довольно сухо, потом увлекся. Рассказал о том, как протекала Октябрьская революция, как рабочие захватили власть. Об отделении церкви, о движении женщин. Говорил образно, пересыпая речь остротами и сравнениями.
Эмма слушала внимательно, но недоверчивая и несколько ироническая улыбка не сходила с ее губ.
— Что ты читаешь? — Николай протянул руку к книжке, лежавшей на коленях у Эммы.
Она подала ему небольшой томик рассказов и, как бы извиняясь, заметила:
— Это еще из маминых. У нас трудно хорошую книгу достать.
— Хочешь, я принесу тебе? — предложил Николай.
— Хорошо, принеси, но только не революционную.
— Как ты предубеждена, Эмма, — засмеялся он.
— Не предубеждена, а не люблю скучных книг. Да и мама будет недовольна.
— Я принесу не скучную, а уж относительно мамы ладь сама как знаешь. Ведь ты уж не ребенок.
Николай хотел попрощаться. Стояла уже темная ночь.
— Куда ты пойдешь? — остановила его Эмма. — Ты по здешним горам и дороги не найдешь. Ложись у нас, я тебе постелю на веранде.
Перспектива блуждания по незнакомым улицам Николаю улыбалась мало, он согласился.
— Ты придешь, конечно, к нам на праздник? — спросила Эмма.
— Приду, если ты не будешь иметь ничего против.
— Не имею, — улыбнулась она, — хотя ты и большевик.
— Спокойной ночи!
— Спокойной ночи!
— Эмма! — спросил, вдруг остановившись и вспомнив что-то, Николай. — Скажи, между прочим, где твой отчим, Вячеслав Борисович?
При свете колеблющегося пламени ему показалось, что Эмма чуть-чуть вздрогнула. «Сыро! — мелькнула в его голове мысль. — Какое у нее легкое платьице...»
— Он... уехал, он скоро вернется... — торопливо проговорила Эмма и, повернувшись, вышла.
Николай остался один. Раздевшись, бросился в постель и спокойно думал о чем-то, докуривая папиросу. Но вскоре глаза его отяжелели, сомкнулись, и он крепко заснул, не выпуская окурка из пальцев.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.