Глава XLVII
которая содержит продолжение рассказа о том, как вел себя Санчо Панса в должности губернатора
В истории нашей рассказывается, что по окончании суда Санчо Пансу повели в роскошный дворец, в одной из больших зал которого был с королевским великолепием накрыт стол; при появлении Санчо заиграли кларнеты, четыре пажа поднесли ему воду для омовения рук, и он с большим достоинством проделал эту церемонию. Музыка замолкла, и Санчо сел за стол на почетное место; впрочем, никаких других мест за столом и не было, и на скатерти находился только один прибор. Рядом с Санчо, держа в руках палочку из китового уса, стал какой-то человек, который, как впоследствии оказалось, был доктор. Со стола сняли богатейшую белую ткань, прикрывавшую множество различных блюд со всевозможными яствами и фруктами. Другой человек, по виду духовное лицо, благословил трапезу; один из пажей повязал Санчо кружевную салфетку, а другой, исполнявший обязанности дворецкого, подал ему на первое — блюдо с фруктами; но не успел Санчо проглотить один кусок, как доктор прикоснулся своей палочкой к блюду, и тотчас же с большой поспешностью его унесли прочь; а на его место дворецкий поставил другое. Санчо собирался его отведать, но как только он протянул руку, чтобы попробовать кушанье, палочка снова коснулась блюда, и паж унес его столь же проворно, как и блюдо с фруктами. При виде всего этого Санчо растерялся, обвел глазами присутствующих и спросил, неужели же этот обед следует есть таким манером, каким обычно представляет фокусник. На это человек с палочкой ответил следующее:
— Нет, сеньор губернатор, на этом острове обедают так же, как это принято и заведено на других островах, управляемых губернаторами. Я — доктор, мой сеньор, состою на жалованье и приставлен к особе губернатора острова и о его здоровье забочусь гораздо больше, чем о своем; я работаю днем и ночью, изучая комплекцию губернатора, дабы лечить его в случае болезни; но главная моя обязанность — это присутствовать при его обедах и ужинах, разрешать ему есть только то, что мне представляется подходящим, и удалять с его стола все, что, по моему мнению, может причинить ему вред и испортить желудок; вот почему я велел убрать от вас фрукты, ибо в них слишком много влажности, и унести другое кушанье, ибо оно было чересчур горячительно и приправлено пряностями, что, как известно, возбуждает жажду; а кто много пьет, тот истребляет и уничтожает в себе основную влагу, заключающую в себе наши жизненные силы.
— В таком случае стоящее здесь блюдо с жареными куропатками, на вид так вкусно приготовленное, наверное, не причинит мне вреда.
На это доктор ответил:
— Пока я жив, сеньор губернатор к этому блюду не прикоснется.
— Почему так? — спросил Санчо.
Доктор ответил:
— Потому, что учитель наш Гиппократ, звезда и светоч всей медицины, говорит в одном из своих афоризмов: «omnis saturatio mala, perdices autem pessima» 1, что значит: «всякое объядение вредно, но объядение куропатками — самое вредное из всех».
— Ежели так, — сказал Санчо, — то, пожалуйста, сеньор доктор, выберите из всех кушаний, стоящих передо мной на столе, то, которое может принести мне наибольшую пользу и наименьший вред, и позвольте мне его съесть, не колотя по блюду палочкой, ибо, клянусь жизнью губернатора, — да продлит мне ее Господь Бог! — я умираю от голода, и что бы вы там ни говорили, сеньор доктор, и как бы вы ни сердились, но, отнимая у меня обед, вы не только не продлите моей жизни, а просто меня убьете.
— Ваша милость, сеньор губернатор, совершенно правы, — ответил доктор, — а потому я полагаю, что вашей милости не следует кушать этого рагу из кроликов, ибо это дичина острошерстая. Вот этой телятины, если бы она не была жареная и тушеная, вы могли бы отведать, но в таком виде, как она есть, — лучше не надо.
Тут Санчо сказал:
— А вот это большое блюдо, из которого поднимается пар, кажется, это олья подрида, обычно ведь в нее кладутся самые различные вещи; уже наверное мы там отыщем кусочек, который придется мне по вкусу и пойдет на пользу.
— Absit 2! — воскликнул доктор. — Прочь от нас столь опасные мысли: ни одно кушанье на свете не портит так здоровья, как олья подрида. Она хороша для каноников, для ректоров учебных заведений, для крестьянских свадеб, но на столе у губернатора ей не место; губернатор должен питаться только изысканными и строго выверенными яствами, и вот по какой причине: всегда и везде простые снадобья пользуются бо́льшим почетом, чем смешанные, ибо в простых врач не может ошибиться, а в смешанных может перепутать количество их составных частей; одним словом, если сеньор губернатор желает сохранить и укрепить свое здоровье, то я советую ему съесть сотню трубочек из тонкого теста и несколько тоненьких ломтиков айвы, — эта пища укрепит его желудок и облегчит пищеварение.
Выслушав это, Санчо откинулся на спинку кресла, пристально посмотрел на доктора и строгим голосом спросил, как его зовут и где он учился.
Доктор ответил:
— Сеньор губернатор, меня зовут доктор Педро Ресио де Агуэро, родился я в местечке, именуемом Тиртеафуэра и находящемся между Каракуэлем и Альмодо́вар дель Кампо, по правую от них руку, а степень доктора получил я в Осунском университете.
Тогда Санчо, распаленный гневом, вскричал:
— Так вот что, сеньор доктор Педро Ресио де Маль-Агуэро, родившийся в Тиртеафуэре, лежащей по правую руку, ежели ехать из Каракуэля в Альмодовар дель Кампо, и удостоенный степени в Осуне, убирайтесь-ка вы отсюда, да поживей; а не то, клянусь солнцем, возьму я в руки дубинку и, начав с вас, вышибу с острова всех как есть докторов, во всяком случае тех, которые покажутся мне невеждами; врачей же мудрых, опытных и ученых я буду беречь как зеницу ока и чтить как людей божественных: итак, повторяю, убирайтесь отсюда, Педро Ресио, а не то я схвачу вот это самое кресло, на котором сижу, и разобью его о вашу голову; а если меня притянут к ответу, то я заявлю в свое оправдание, что сделал угодное Богу дело, убив негодного доктора, палача своих сограждан. А теперь дайте мне поесть или отберите от меня обратно губернаторство, ибо должность, которая не может прокормить того, кто ее несет, не стоит и двух бобов.
Увидев губернатора в таком сильном гневе, доктор смутился и собирался дать тягу из залы, как вдруг на улице послышался звук почтового рожка; дворецкий глянул в окно и, подойдя к Санчо, сказал:
— Прибыл гонец от сеньора герцога; должно быть, с каким-нибудь важным поручением.
Вошел гонец, запыхавшийся и потный, и, вынув из-за пазухи письмо, вручил его губернатору, а Санчо передал его дворецкому и велел прочитать адрес; последний гласил:
«Дону Санчо Пансе, губернатору острова Баратария, в собственные руки или в руки его секретаря».
Услышав это, Санчо спросил:
— Кто здесь мой секретарь?
Тогда один из присутствующих ответил:
— Я, сеньор, потому что я умею читать и писать, а кроме того, я — бискаец.
— В таком случае, — ответил Санчо, — вы можете быть секретарем у самого императора; распечатайте письмо и прочтите, что там написано.
Новоиспеченный секретарь исполнил поручение и, прочитав письмо, заявил, что о таких делах можно говорить только с глазу на глаз. Санчо приказал очистить залу, удержал только майордома и дворецкого, все же остальные, в том числе и доктор, удалились, после чего секретарь прочел письмо, в котором значилось следующее:
Сеньор дон Санчо Панса, до сведения моего дошло, что враги мои и ваши готовят яростное нападение на ваш остров в одну из ближайших ночей, в какую точно — мне неизвестно; посему бодрствуйте и бдите, чтобы они не застали вас врасплох. А также узнал я через моих надежных шпионов, что некие четыре лица, переодевшись, проникли на ваш остров, замышляя лишить вас жизни, потому что мудрость ваша внушает им опасения; глядите в оба, осматривайте всех, кто к вам явится на прием, и отказывайтесь от всех кушаний, которые вам предлагают. Если вам будет угрожать опасность, я не замедлю прийти к вам на помощь; во всех этих делах руководитесь свойственным вам благоразумием.
Дано в нашем замке, августа шестнадцатого дня, в четыре часа утра.
Ваш друг
Герцог.
Санчо был изумлен, приближенные тоже притворились изумленными; обратившись к майордому, он сказал:
— Вот что сейчас нужно сделать, и притом немедленно: посадить в подземелье доктора Ресио, ибо если кто-нибудь замышляет меня убить, то уж, конечно, это он; он придумал для меня самую медленную жестокую гибель — голодную смерть.
— И все же, — возразил дворецкий, — я бы посоветовал вашей милости не прикасаться к кушаньям, поставленным перед вами на столе, ибо стряпали их монахини, а пословица говорит: «за крестом-то чертяки и водятся».
— Я с вами не спорю, — ответил Санчо, — но дайте мне хотя бы краюху хлеба и фунта четыре винограда; ведь в этом не может быть яда, а без еды я, право, никак не могу обойтись; и ежели нам следует быть готовыми к угрожающей нам битве, необходимо хорошенько подкрепиться, ибо храбрость зависит от желудка, а не желудок от храбрости; а вы, секретарь, ответьте сеньору моему герцогу и напишите, что все его приказания будут исполнены точно и без упущений, и передайте сеньоре моей герцогине, что я целую ей руки и умоляю не забыть послать нарочного к моей жене Тересе с письмом и узелком от меня; этим она окажет мне великую услугу, за которую я постараюсь отблагодарить ее по мере моих сил; а заодно уже припишите, что я целую руку и сеньору моему Дон Кихоту, дабы он не подумал, что я неблагодарный; а затем, как хороший секретарь и добрый бискаец, вы можете от себя прибавить все, что вам придет в голову и покажется уместным. Ну, а теперь уберите-ка со стола и дайте мне поесть, и ежели какие-нибудь шпионы, убийцы и волшебники нападут на меня или на мой остров, я сумею с ними справиться.
В эту минуту появился паж и заявил:
— Тут пришел один крестьянин и хочет поговорить по делу с вашей милостью; говорит, что дело очень важное.
— Удивительный народ эти просители! — воскликнул Санчо. — Неужели они так глупы и не в состоянии понять, что в такие часы никто по делу не приходит? Или, может быть, они думают, что мы, губернаторы и судьи, сделаны не из мяса и костей, подобно всем другим людям? Что бы им оставить нас в покое хотя бы на то время, пока мы удовлетворяем наши естественные потребности, и подумать, что мы совсем-таки не каменные. Клянусь Богом и совестью, если только власть моя продлится (а я начинаю подозревать, что этого не будет), я здорово подтяну всех этих просителей. Ну, а теперь введите этого доброго человека; только предварительно убедитесь в том, что он не шпион и не убийца.
— О нет, сеньор, — ответил паж, — по всему видно, что он простофиля; и поверьте моему опыту: этот крестьянин мягок, как ломоть хлеба.
— Вам нечего опасаться, сеньор, — прибавил майордом, — ведь мы все с вами.
— Послушайте, дворецкий, — сказал Санчо, — доктора Педро Ресио здесь нет, так нельзя ли мне съесть чего-нибудь поплотнее и посущественнее, хотя бы, например, кусок хлеба с луком?
— Вечером за ужином вы наверстаете потерянное за обедом, ваша милость, и останетесь довольны и удовлетворены, — ответил дворецкий.
— Ну, дай-то Бог, — сказал Санчо.
Тут вошел крестьянин, столь благонамеренный на вид, что за тысячу миль было видно, что он добрый малый и добрая душа. Первым делом он спросил:
— Кто здесь сеньор губернатор?
А секретарь ответил:
— Кому же здесь быть губернатором, как не тому, кто восседает в кресле?
— Я припадаю к его стопам, — сказал крестьянин.
И, опустившись на колени, он попросил Санчо протянуть ему руку для поцелуя. Санчо руки не дал, а велел ему встать и объяснить, чего он просит. Крестьянин повиновался и сказал следующее:
— Сеньор, я — крестьянин, родом из Мигельтурры, села, расположенного в двух милях от Сьюдад Реаль.
— Как, еще один Тиртеафуэра, — вскричал Санчо. — Но продолжайте, братец, я только хотел сказать, что село Мигельтурра хорошо мне известно, — оно находится неподалеку от моей деревни.
— Так вот, дело в том, сеньор, — продолжал крестьянин, — что, по милосердию Божию, я состою в браке с ведома и соизволения святой римской католической церкви; у меня два сына студента, меньшой учится на бакалавра, а старший на лиценциата; я — вдовец, так как жена моя померла или, лучше сказать, была уморена одним негодным лекарем, который во время беременности дал ей слабительного; если бы Господу Богу было угодно, чтобы она родила благополучно и подарила мне еще одного сына, я бы велел ему учиться на доктора, чтобы не завидовать братьям — бакалавру и лиценциату.
— Следовательно, — прервал Санчо, — если бы жена ваша не померла и лекарь ее не уморил, вы бы в настоящее время не были вдовцом.
— Не был бы, сеньор, конечно, не был бы, — ответил крестьянин.
— Это утешительно, — сказал Санчо. — Ну, дальше, братец, потому что сейчас уже время спать, а не разбирать дела.
— Итак, я продолжаю, — ответил крестьянин: — сын мой, готовящийся в бакалавры, влюбился в девицу из нашей деревни по имени Клара Перлерина, дочку богатейшего крестьянина Андреса Перлерино; а зовут их так не потому, что они по происхождению и роду своему Перлерино, а потому, что в их семье все были паралитиками; так вот, прикрасив немного это слово, их и прозвали Перлерино. А впрочем, если говорить правду, то девица эта — просто восточный перл, и ежели на нее смотреть с правого бока, то она кажется прямо-таки полевым цветочком; с левой стороны она чуть похуже, ибо у нее в детстве от оспы вытек левый глаз; и хоть на лице у нее множество рытвин от оспы, но поклонники уверяют, что это не рытвины, а могилки, в которых похоронены души ее возлюбленных. Она такая чистюля, что носик ее из боязни запачкать подбородок, можно сказать, откатился назад и так и хочет уйти подальше от губок, а между тем это ей удивительно к лицу, ибо ротик у нее большущий, и, если бы не отсутствие десяти или двенадцати передних и коренных зубов, его можно было бы записать в число самых прелестных ртов на свете. О губках ее я уже не говорю: они так тонки и деликатны, что, растянув их хорошенько, вы могли бы их намотать на клубок ниток; и чудеснее всего то, что по окраске они совсем не похожи на обыкновенные губы, ибо они так и пестрят голубым, зеленым и лиловым цветом; простите меня, сеньор губернатор, что я так подробно живописую прелести той, которая рано или поздно станет моей невесткой, но я искренно ее люблю и нахожу ее миленькой.
— Живописуйте сколько влезет, — ответил Санчо, — я очень люблю живопись, и если бы я был пообедавши, набросанный вами портрет был бы для меня лучшим десертом.
— То ли еще будет, — сказал крестьянин, — погодите, придет время — и мы себя в самом лучшем виде покажем; итак, сеньор, если бы я был в силах описать вам благородство и высоту ее стана, вы бы пришли в изумление; но, к сожалению, это невозможно, ибо она сгорблена и скрючена, и колени ее касаются подбородка, но, несмотря на это, всякому видно, что ежели бы она могла распрямиться, то голова ее коснулась бы потолка; девица эта давно бы уже отдала свою руку сыну моему, бакалавру, но только она сухоручка и не может протянуть руки; зато ногти у нее длинные и желобчатые, из чего можно заключить о ее благонравии и тонкой выправке.
— Все это так, — перебил Санчо, — но заметьте себе, братец, что вы уже описали ее с ног до головы; скажите теперь, чего вы просите, приступайте прямо к делу, без обиняков, обходов, недомолвок и прибавлений.
— Я просил бы вас, сеньор, — ответил крестьянин, — оказать мне великую милость и написать от своего имени письмо к будущему тестю моего сына и попросить его великодушно согласиться на этот брак, тем более, что мы с ним равны и дарами Фортуны и дарами природы; открою вам чистую правду, сеньор губернатор: ведь сынок-то мой одержим нечистой силой, и не проходит дня без того, чтобы злые духи не терзали его раза три или четыре. К тому же он однажды упал в огонь, и теперь лицо у него сморщено, как пергамент, а глаза немножко слезятся и гноятся; зато характер у него прямо ангельский, и если бы от времени до времени он не колотил и не тузил себя кулаками, то его можно было бы назвать святым.
— И это все, о чем вы просите, добрый человек? — спросил Санчо.
— Нет, я бы еще кое о чем попросил, — ответил крестьянин, — да только не решаюсь сказать; ну, да, куда ни шло, скажу наудачу, чтобы это желание не сгнило у меня на сердце. Итак, сеньор, я бы попросил вашу милость выдать триста или шестьсот дукатов сыну моему бакалавру на приданое, — тьфу! — я хотел сказать — на обзаведение собственным хозяйством; ведь молодым лучше жить на свои средства, не завися от прихоти родителей.
— Нет ли у вас еще какого желания? — спросил Санчо. — Говорите, не стесняйтесь и не стыдитесь.
— Нет, право, это все, — ответил крестьянин.
И не успел он кончить своих слов, как губернатор вскочил на ноги, схватил в руки кресло, на котором сидел, и вскричал:
— Черт побери, дон деревенщина, мужичье и невежа, если вы не удалитесь и не скроетесь сейчас же с глаз моих долой, то я вот этим креслом проломлю и раскрою вам череп. Ах ты, потаскухин сын, мерзавец, чертов живописец, и ты в такой час посмел явиться ко мне просить шестьсот дукатов! Да где же они у меня, вонючий мужик? И с какой стати я бы тебе дал их, если бы они даже были у меня, простофиля и мошенник? Да какое мне дело до Мигельтурры и до всего рода Перлеринов? Пошел ты вон, а не то, клянусь жизнью моего сеньора герцога, я исполню то, что только что сказал! И, наверное, ты вовсе не из Мигельтурры, а просто проходимец, и послал тебя сюда сам ад, чтобы ввести меня в искушение. Ну, скажи, безмозглый, ведь еще и полтора дня не прошло с тех пор, как я губернатор, а ты уже хочешь, чтобы у меня было шестьсот дукатов!
Дворецкий знаком приказал крестьянину выйти из залы, и тот удалился, понурив голову и притворившись, что боится, как бы губернатор не исполнил своих гневных угроз, — хитрец отлично разыграл свою роль.
Но оставим разгневанного Санчо — да пошлет ему Господь мир — и вернемся к Дон Кихоту, которого мы покинули в то время, как он с перевязанной головой лечил свои раны от кошачьих когтей, а лечил он их почти неделю; и в один из этих-то дней случилось с ним происшествие, о котором Сид Амет обещает рассказать нам подробно и правдиво, как он привык рассказывать обо всех, даже о самых мелких, событиях этой истории.
1
Всякое объядение вредно, но куропатками — в особенности (лат.).2
Прочь! Долой! (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.