Глава XLVI
об ужасном переполохе с колокольчиками и кошками, выпавшем на долю Дон Кихота во время его любовных объяснений с влюбленной Алътисидорой
Мы оставили Дон Кихота погруженным в глубокое раздумье, которое навеяла на него музыка влюбленной девицы Альтисидоры. Так он и лег спать с этими мыслями, и они, как блохи, не давали ему ни заснуть, ни отдохнуть ни одной минутки, а к ним присоединились еще заботы о порванном чулке; но что может быть быстрее времени? — никакие ухабы его не останавливают, а потому оно помчалось верхом на быстрых часах и вскорости доскакало до утра. Завидев свет, Дон Кихот покинул мягкую перину, проворно облекся в свое одеяние из верблюжьей шерсти и натянул дорожные сапоги, чтобы скрыть печальное состояние чулок; а поверх костюма он накинул красный плащ и на голову надел зеленую бархатную шапочку с серебряными позументами, через плечо перекинул перевязь со своим острым добрым мечом; взял в руки длинные четки, с которыми никогда не разлучался, и торжественным шагом чинно проследовал в гостиную, где, видимо, ожидали его уже вполне готовые герцог и герцогиня; рядом же, в галерее, через которую он должен был пройти, нарочно спряталась Альтисидора с другой девицей, своей подругой; и, как только Альтисидора увидела Дон Кихота, она притворилась, что лишается чувств, а подруга подхватила ее на руки и поспешно принялась расшнуровывать ей грудь.
Дон Кихот увидел все это и, подойдя к девицам, сказал:
— Мне понятна причина этого несчастного случая.
— А мне непонятна, — ответила подруга, — Альтисидора из всех девушек в замке — самая здоровая, и с тех пор как я ее знаю, она ни одного раза «ой» не вскрикнула; да будут прокляты все странствующие рыцари на свете, если все они такие бесчувственные; ступайте себе дальше, сеньор Дон Кихот: пока наша милость будет здесь стоять, эта бедная девочка, наверное, не придет в себя.
На это Дон Кихот ответил:
— Распорядитесь, ваша милость, сеньора, чтобы вечером ко мне в комнату принесли лютню; я приложу все усилия, чтобы утешить эту печальную девицу, ибо в начале любви быстрое разочарование — самое верное лекарство.
С этими словами он удалился, не желая, чтобы кто-нибудь его заметил в галерее. А как только он ушел, бесчувственная Альтисидора пришла в себя и сказала подруге:
— Непременно нужно положить ему в комнату лютню, ибо Дон Кихот, несомненно, собирается угостить нас музыкой, а если он сам ее сочинит, то, наверное, выйдет неплохо.
Затем они отправились к герцогине, рассказали ей о том, что произошло, и передали просьбу Дон Кихота прислать ему лютню; герцогиня, крайне этим обрадованная, тут же сговорилась с герцогом и девушками сыграть с нашим рыцарем шутку, не столько злую, сколько забавную. Все с большим удовольствием ожидали вечера; герцог и герцогиня провели весь день в приятных разговорах с Дон Кихотом, и ночь наступила так же быстро, как и утро этого дня. Но еще раньше герцогиня самым настоящим и подлинным образом отправила к Тересе Панса своего пажа (того самого, который в лесу исполнял роль очарованной Дульсинеи) с наказом передать ей письмо от мужа вместе с узелком платья, который он для нее оставил, и с просьбой дать по возвращении точный отчет во всем, что он увидит и услышит. Когда с этим было покончено и когда наступило одиннадцать часов ночи, Дон Кихот нашел у себя в комнате виолу; он подтянул струны, открыл решетку окна и услышал, что в саду кто-то гуляет; тогда он пробежал рукой по ладам, хорошенько настроил виолу, сплюнул, прочистил себе горло и сипловатым, но верным голосом запел следующий романс, сочиненный им в тот же день:
Силы страсти нашу душу
Всякий раз с крюков снимают,
Применяя, как орудье,
Нерачительную праздность.
Рукоделье и работа,
И всечасные занятья
От любовного томленья
Подают противоядье.
Благомыслящим девицам,
Что желают выйти замуж,
Безупречность нравов служит
Доброй славой и приданым;
Как столичные повесы,
Так и рыцари-скитальцы
Любят бойких ради шутки,
А смиренных — в прочном браке.
Есть любовь летучей ветра,
Что возникнет на привале,
Чтобы кончиться с отъездом,
Безвозвратно затихая.
Страсть, забредшая случайно —
Нынче здесь, а завтра дальше, —
В сердце образов глубоких
Никогда не оставляет.
Живопись по старой краске
Ничего не скажет взгляду;
Где царит былая прелесть,
Прелесть новая не властна.
Дульсинея из Тобосо
На души моей скрижалях
До того запечатлелась,
Что нельзя ее изгладить.
Постоянство в тех, кто любит, —
Драгоценнейшее благо;
Чрез него Амур-кудесник
Их возносит до себя.
Когда Дон Кихот, которого слушали герцог, герцогиня, Альтисидора и почти все обитатели замка, дошел до этого места, вдруг с галереи, находившейся как раз над его окном, опустилась веревка с привязанной к ней сотней колокольчиков, а следом за нею кто-то вытряхнул полный мешок кошек, к хвостам которых были тоже прикреплены колокольчики, но поменьше первых. Звон колокольчиков и мяуканье кошек были столь оглушительны, что даже сочинители этой проказы — герцог и герцогиня — порядком переполошились, а испуганный Дон Кихот обмер на месте; а тут еще случайно две или три кошки пролезли через решетку в комнату Дон Кихота и стали метаться по ней, так что казалось, будто там разгуливает целый легион демонов. Кошки опрокинули свечи, горевшие на столе, и шныряли во все стороны, ища выхода. А между тем веревка с большими колокольцами, не переставая, опускалась и поднималась; бо́льшая часть челяди герцога, не понимая, что творится, пребывала в смущении и изумлении. А Дон Кихот вскочил на ноги, выхватил меч и начал наносить удары сквозь решетку, крича громким голосом:
— Прочь отсюда, злобные волшебники! Прочь отсюда, колдовской сброд! Я — Дон Кихот Ламанчский, и против меня тщетны и бессильны все ваши злые умыслы.
Тут он стал гоняться за кошками, метавшимися по комнате, и удары мечом посыпались градом; а те бросились к оконной решетке и через нее выпрыгнули в сад, но один кот, преследуемый ударами рыцаря, кинулся ему прямо в лицо и вцепился в нос когтями и зубами; боль была так сильна, что Дон Кихот закричал изо всей мочи. Герцог и герцогиня услышали его крик, догадались, в чем дело, с большой поспешностью прибежали к двери и, отперев ее общим ключом, увидели, что бедный рыцарь отчаянно воюет с котом, стараясь оторвать его от своего лица. Внесли свечи, и взорам всех представился сей неравный бой; герцог подбежал, чтобы разнять противников, а Дон Кихот закричал ему:
— Не гоните его отсюда, дайте мне грудь с грудью сразиться с этим демоном, с этим колдуном, с этим волшебником; я покажу ему, кто такой Дон Кихот Ламанчский!
Но кот, не обращая внимания на угрозы, продолжал завывать и царапаться; наконец герцог схватил его в руки и вышвырнул в окно.
У Дон Кихота все лицо было исцарапано и нос поврежден, но все же он сильно досадовал, что ему не дали закончить жаркую схватку с разбойником-колдуном.
Тут принесли апарисиево масло, и сама Альтисидора своими белоснежными ручками перевязала рыцарю раны, а перевязывая их, шепотом сказала:
— Все эти невзгоды обрушились на тебя недаром, о рыцарь с каменным сердцем! Ибо твоя непреклонность и жестокость — великий грех; дай Бог, чтобы твой оруженосец Санчо позабыл о самобичевании и чтобы столь тобой любимая Дульсинея никогда не была расколдована; да не насладишься ты ее любовью, да не взойдешь с нею на брачное ложе, пока жива я, пламенно тебя обожающая.
Ни слова не ответил ей Дон Кихот, а только испустил глубокий вздох; вскоре после этого он растянулся на своей постели, поблагодарив герцога и герцогиню за их милости; и не потому, конечно, благодарил он их, что этот кошачий, колдовской и гремящий бубенчиками сброд мог его устрашить, а потому, что прибежав к нему на помощь, они проявили свое дружеское расположение. Герцог и герцогиня пожелали ему спокойной ночи и удалились, огорченные неудачным концом этой шутки; они не предполагали, что приключение это обойдется Дон Кихоту так дорого, а между тем наш рыцарь провел безвыходно в комнате и пролежал в постели целых пять дней, а за это время случилось с ним новое приключение, еще потешнее прежнего; но автор истории не желает сейчас о нем рассказывать, а предпочитает возвратиться к Санчо Пансе, который очень деятельно и забавно управлял своим островом.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.