Глава XLV
о том, как великий Санчо Панса вступил во владение своим островом и каким образом он начал управлять им
О ты, вековечный созерцатель антиподов, факел мира, око неба, ты, сладостный вращатель кантимплор, ты, именующийся тут Тимбрием, там Фебом, в одном месте стрелком, в другом — врачом, ты, отец поэзии, изобретатель музыки, ты, вечно встающий и, несмотря на видимость, никогда не ложащийся! К тебе взываю я, о солнце, с чьей помощью человек рождает человека; к тебе обращаюсь я, да просветишь ты благосклонно темноту моего разума, дабы я мог шаг за шагом проследить историю управления великого Санчо Пансы, ибо без твоей поддержки я чувствую себя вялым, бессильным и смущенным.
Итак, Санчо прибыл со всей своей свитой в селение, в котором было около тысячи жителей, и которое считалось одним из лучших владений герцога. Ему объяснили, что остров этот зовется Баратария: потому ли, что название местечка было Баратарио, или потому, что Санчо даром досталось управление им, — неизвестно. Когда подъехали к воротам городка, окруженного стенами, навстречу вышли местные власти; ударили в колокола, жители единодушно проявили большую радость и с большой торжественностью повели Санчо в главную церковь, чтобы там возблагодарить Бога; затем, после некоторых смешных церемоний, ему вручили ключи города и признали пожизненным губернатором острова Баратария. Платье, борода, толстый живот и маленький рост нового губернатора удивляли всех, кто не знал подоплеки этой истории; впрочем, дивились также и многие из тех, кому она стала известна. Наконец из церкви повели его в залу судилища, усадили в кресло, и дворецкий герцога сказал:
— Сеньор губернатор, на нашем острове существует древний обычай: тот, кто вводится во владение этим славным островом, обязан ответить на довольно хитрые и запутанные вопросы, которые ему будут заданы; по этому ответу население судит и, так сказать, нащупывает пульс умственных способностей своего нового губернатора и сообразно с этим либо радуется, либо печалится его прибытию.
Во время речи дворецкого Санчо разглядывал длинную надпись, которая большими буквами была выведена на стене против его кресла, а так как он был неграмотен, то спросил, что это за значки нарисованы на стенке. Ему ответили:
— Сеньор, там написано и начертано, что в такой-то день ваше вельможество вступило во владение островом; надпись эта гласит: «Сегодня, такого-то дня, месяца и года, сеньор дон Санчо Панса вступил во владение этим островом, и да сохранит его Господь у власти на многие лета».
— А кого это зовут дон Санчо Панса? — спросил Санчо.
— Вас, ваше вельможество, — ответил дворецкий, — ибо на остров наш прибыл один только Панса, и он сейчас восседает в этом кресле.
— Так заметьте себе, братец, — возразил Санчо, — что ни я, ни другой кто в моем роду никогда не был доном; меня попросту зовут Санчо Панса, и отец мой звался Санчо, и дед мой звался Санчо, и все они были Панса без всяких этих донов и передонов; я подозреваю, что на вашем острове донов будет больше, чем булыжников; но довольно об этом, Господь меня понимает, и если мне удастся пробыть здесь губернатором хоть несколько дней, я выведу всех этих донов; должно быть, они здесь кишмя кишат и надоели всем хуже комаров. Ну-ка, давайте ваши вопросы, сеньор дворецкий, и я буду отвечать по крайнему своему разумению, на радость или на горе моему народу.
В эту минуту в залу суда вошли два человека, — один из них был одет как крестьянин, другой — как портной, с ножницами в руках; портной сказал:
— Сеньор губернатор, мы с этим крестьянином пришли к вашей милости по делу: этот добрый человек явился вчера ко мне в лавку (я, прошу прощения, портной, и неплохой, признанный цехом, да благословится честное имя Господне); так вот, этот крестьянин дал мне в руки кусок сукна и спросил: «Сеньор, хватит ли этого куска, чтобы выкроить мне колпак?» Я прикинул на глаз и ответил, что хватит: я думаю, что он, наверное, подумал, и подумал правильно, будто я хочу украсть у него кусочек сукна; рассуждал он так либо по собственному злонравию, либо вследствие дурной славы, ходящей про портных, а потому и попросил меня прикинуть, не хватит ли тут на две шапки; я догадался о его мыслях и ответил, что хватит; а он, упорствуя в своем первоначальном злостном умысле, продолжал прибавлять колпак за колпаком, а я — одно да за другим; каким-то образом мы дошли до пяти колпаков, и вот, он пришел за ними, я их ему выдал, а он не желает платить мне за работу, да еще требует, чтобы я заплатил ему или вернул сукно.
— Правду ли он говорит, братец? — спросил Санчо.
— Да, сеньор, — ответил крестьянин, — но прикажите ему, ваша милость, показать колпаки, которые он для меня сшил.
— Весьма охотно, — сказал портной и, тут же вытащив из-под плаща руку, на каждом пальце которого было надето по колпаку, сказал:
— Вот пять колпачков, которые этот добрый человек заказал; клянусь Богом и совестью, что у меня не осталось ни кусочка сукна, я готов представить свою работу на рассмотрение цеховых представителей.
Величина колпаков и небывалый вид тяжбы заставили всех присутствующих расхохотаться. Санчо подумал с минуту и сказал:
— Мне думается, что эта тяжба может быть закончена без долгой волокиты и что мы, как разумные люди, можем решить ее немедленно; а потому слушайте мой приговор: портной не получит денег за шитье, крестьянину не будет возвращено сукно, а шапки будут пожертвованы заключенным в тюрьме — и на том делу конец.
Если следующее ниже решение Санчо о кошельке пастуха вызвало удивление присутствующих, то это его постановление заставило их рассмеяться, но все же приказание губернатора было исполнено. В эту минуту в зале появились два старца, одному из которых служила посохом толстая трость. Второй, без посоха, начал так:
— Сеньор, я одолжил этому доброму человеку десять золотых эскудо, желая оказать ему услугу и любезность, с тем, однако, условием, чтобы он возвратил мне их по первому требованию; прошло много времени, и я не требовал у него долга, ибо понимал, что если, занимая у меня деньги, он находился в затруднительном положении, то, возвратив их, он попадет в еще более затруднительное; но мне, наконец, показалось, что он и не думает о возврате долга, и потому я несколько раз напоминал ему об этом, а он не только не отдает мне денег, но еще отрицает, что их занимал, и утверждает, что я никогда ему не ссужал этих десяти эскудо, а если когда и ссудил, то он давно уж мне их возвратил; у меня нет свидетелей ни займа, ни отдачи, — впрочем, последней никогда и не было; я бы просил вашу милость заставить этого человека дать клятву, и если он поклянется, что отдал мне долг, я готов простить ему тут же на месте, перед лицом Господа Бога.
— Что вы на это скажете, старичок с посохом? — спросил Санчо.
На это старик ответил:
— Сеньор, я признаю, что он мне одолжил эти деньги; опустите пониже, ваша милость, ваш жезл; а раз истец полагается на мою клятву, то я клянусь, что отдал и уплатил ему долг сполна и без всякого обмана.
Губернатор опустил свой жезл, и старик передал свой посох второму старику, прося подержать его, словно какую-то обременительную вещь, пока он будет приносить клятву; затем он положил руку на крест жезла и заявил, что ему действительно одолжили десять эскудо, но что он их отдал обратно из рук в руки, а заимодавец по забывчивости несколько раз требовал у него долг.
Выслушав это, губернатор спросил заимодавца, что тот может ответить на заявление противной стороны, и тот ответил, что должник его, без всякого сомнения, говорит правду, ибо он считает его честным человеком и добрым христианином, и что, должно быть, он позабыл, как и когда ему были возвращены эти десять эскудо, и что отныне он больше никогда не будет их требовать.
Должник взял свой посох и, поклонившись, удалился из суда. А Санчо, видя преспокойный уход ответчика и смиренное поведение истца, склонил голову на грудь, положил указательный палец правой руки на брови и на переносицу, пробыл короткое время в раздумье и, наконец, подняв голову, велел вернуть старика с посохом, который успел тем временем удалиться.
Когда его привели, Санчо посмотрел на него и сказал:
— А ну-ка, добрый человек, дайте мне ваш посох, он мне нужен.
— С большим удовольствием, — ответил старик, — вот он, сеньор.
И он отдал ему посох; а Санчо взял его, вручил другому старику и сказал:
— Ступайте с Богом, вам уже заплачено.
— Как, сеньор? — воскликнул старик. — Да разве эта трость стоит десять золотых эскудо?
— Стоит, — ответил губернатор, — а если нет, то я величайший остолоп на свете; сейчас вы убедитесь, способен ли я управлять целым королевством, или нет.
Тут он приказал в присутствии всех сломать и расколоть трость. Это было исполнено, и внутри оказались десять золотых эскудо. Все были поражены и решили, что губернатор — новый Соломон. Спросили Санчо, как он мог догадаться, что десять эскудо спрятаны в трости; а он объяснил так: старик перед принесением клятвы передал на время трость своему противнику и поклялся, что он сполна и без обмана вернул ему долг; а затем, принеся клятву, потребовал свою трость обратно; видя это, Санчо заподозрил, что требуемый долг находится внутри трости. Из этого можно заключить, — прибавил Санчо, — что Господь руководит суждениями губернаторов, хотя бы сами по себе они и были тупоголовы. Кроме того, — прибавил он, — священник их села рассказывал ему про один случай вроде этого, а у него, Санчо, отличная память, и если бы только он сплошь и рядом не забывал того, о чем ему хотелось вспомнить, то такой памяти, наверное, не сыскалось бы на всем этом острове.
Итак, старики удалились, один — раздосадованный, другой — удовлетворенный; все присутствующие продолжали удивляться, а писец, которому было поручено записывать речи, поступки и деяния Санчо, так и не знал, как ему изобразить и описать нового губернатора: глупым или умным.
После разрешения этой тяжбы в залу суда вошла женщина, крепко держа за руку какого-то человека, которого по одежде можно было принять за богатого пастуха; она громким голосом кричала:
— Правосудия, сеньор губернатор, правосудия! Если я не найду правосудия на земле, я пойду искать его на небе! Дорогой сеньор губернатор, этот человек набросился на меня посреди поля и воспользовался моим телом, как какой-нибудь грязной тряпкой. Ах, горе мне, несчастной! Он отнял у меня сокровище, которое я хранила более двадцати трех лет, оберегая его от мавров и христиан, от земляков и чужеземцев; я всегда была тверда, как пробковый дуб, целехонька, как саламандра в огне или как шерсть на терновнике, — и вот теперь этот молодец надругался надо мной за милую душу.
— Ну, это еще нужно выяснить, милая ли душа у этого щеголя или немилая, — сказал Санчо и, обратившись к обвиняемому, спросил:
— Что вы скажете и ответите на обвинение этой женщины?
А тот в великом смущении ответил:
— Сеньоры, я — бедный пастух, свинопас; сегодня утром ехал я из вашего селения, продав — извините за выражение — четырех свиней, а на пошлины да на поборы ушло немногим меньше, чем все они стоили; и вот, возвращаясь к себе в деревню, повстречал я на дороге эту почтенную даму, — а ведь дьявол всюду суется и все мутит, — и вот, вышло так, что мы с ней позабавились; я заплатил ей как полагается, а она осталась недовольна, вцепилась в меня и притащила в это самое место; она уверяет, что я ее изнасиловал, но это ложь, я клянусь вам в этом или готов поклясться; вот вам и вся правда, точка в точку.
Тогда губернатор спросил пастуха, нет ли у него при себе серебряных денег; тот ответил, что у него за пазухой в кожаном кошельке около двадцати дукатов. Санчо приказал ему вынуть кошелек и передать, не развязывая, женщине; пастух, весь дрожа, исполнил приказание; а женщина схватила кошелек, стала отвешивать поклоны на все стороны и молить Бога о здоровье и долгой жизни сеньора губернатора за то, что он так по-отечески заботится о беззащитных сиротах и девах. Затем, держа кошелек обеими руками, она удалилась из залы суда, не забыв, впрочем, удостовериться в том, что монеты в кошельке — серебряные.
Как только она вышла, Санчо обратился к пастуху, а у того уже слезы катились из глаз, и взоры вместе с сердцем устремились вслед кошельку.
— Добрый человек, ступайте за этой женщиной, отнимите у нее кошелек, хотя бы насильно, и приведите ее обратно сюда.
Пастух был понятлив и не туг на ухо, а потому он вылетел стрелой и погнался за женщиной. Все присутствующие с любопытством ожидали, чем кончится дело; спустя некоторое время женщина вбежала снова, ухватившись и вцепившись в пастуха еще крепче, чем в первый раз; у нее был приподнят подол, а кошелек прижат к самому животу; пастух из кожи лез, стараясь отнять у нее кошелек, но у него ничего не выходило, так как женщина отбивалась изо всех сил и громко вопила:
— Правосудие божеское и человеческое! Посмотрите, ваша милость, сеньор губернатор, как мало стыда и страха у этого душегуба: он вздумал посреди селения и посреди улицы отнять у меня кошелек, который ваша милость приказала мне отдать.
— Ну, и что же, он отнял его у вас? — спросил губернатор.
— Отнял! — вскричала женщина. — Да я скорей позволю отнять у меня жизнь, чем кошелек! Нашли тоже маленькую девочку! Добро бы еще настоящего кота мне в рожу бросили, а то такого несчастного грязнулю! Никакие клещи, ни стамески, ни деревянные и железные молотки, ни львиные когти не заставят меня выпустить из рук этот кошелек; легче вам будет вытряхнуть мою душу из тела!
— Она права, — сказал пастух, — у меня не хватает силы, я сдаюсь и признаю, что не в состоянии вырвать у нее кошелек, — пусть он у нее и останется.
Тут губернатор сказал женщине:
— Покажите-ка кошелек, почтенная и отважная дама.
Она немедленно вручила ему кошелек, а губернатор передал его пастуху и заявил сильной, но отнюдь не изнасилованной женщине.
— Послушайте, голубушка, если бы вы, защищая свою честь, проявили хотя бы половину той отваги и силы, которые обнаружили при защите этого кошелька, то сам Геркулес со всей своей мощью не смог бы вас изнасиловать; ступайте себе с Богом или, вернее, идите ко всем чертям, не останавливаясь не то что на острове, а на расстоянии шести миль от него, иначе всыпят вам двести плетей! Ступайте же, говорю вам, бесстыжая пройдоха и обманщица!
Женщина перепугалась и удалилась в досаде, низко опустив голову, а губернатор обратился к пастуху:
— А вы, добрый человек, отправляйтесь к себе в деревню с вашими деньгами, и если не желаете их потерять, то никогда больше не уступайте желанию позабавиться с женщиной.
Пастух поблагодарил, как умел, и удалился. Присутствующие снова стали удивляться приговорам и решениям нового губернатора. Писец все это записал и послал свой отчет герцогу, который дожидался его с большим нетерпением.
Но здесь мы покинем доброго Санчо и поспешим вернуться к его господину, глубоко взволнованному пением Альтисидоры.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.