Глава XLIX
о том, что случилось с Санчо Пансой во время обхода острова
Мы оставили великого губернатора в гневе и досаде на крестьянина-живописца и плута, который по наущению майордома, полученного герцогом, издевался над Санчо; но, как ни был тот простоват, необразован и толст, все же в обиду себя он не давал никому; и вот, когда тайное сообщение герцога было прочитано и доктор Педро Ресио снова вернулся в залу, Санчо объявил всем присутствующим:
— Воистину, теперь я понимаю, что судьи и губернаторы должны быть сделаны из бронзы, чтобы спокойно переносить приставания просителей, которые в любой час и во всякое время требуют, чтобы их выслушали и рассудили: ведь их заботят только собственные дела, а все остальное им безразлично; и если несчастный судья не выслушает и не рассудит их, — потому ли, что он не в силах это сделать, или потому, что они явились не в присутственное время, — как просители тотчас же начинают проклинать и роптать, перемывать судье все косточки и даже копаться в его родословной. Глупый проситель, полоумный проситель, не торопись, дождись сперва удобного времени и случая и тогда излагай свое дело; не являйся во время обеда или сна, — ведь и судьи сделаны из мяса и костей и должны платить естеству естественную дань; один я составляю исключение и не даю своему естеству поесть благодаря заботам здесь присутствующего сеньора доктора Педро Ресио Тиртеафуэры, который хочет уморить меня голодом и уверяет, что смерть есть жизнь; ну, так и дай ему Бог такой именно жизни, а заодно и всем его собратьям, — я разумею при этом только негодных лекарей, ибо хорошие лекари заслуживают лавров и пальм.
Все недавние знакомцы Санчо Пансы удивлялись его изысканному слогу и не знали, чему его приписать; впрочем, известно, что ответственные посты и должности либо просвещают ум человека, либо погружают его в оцепенение. В конце концов доктор Педро Ресио Агуэро де Тиртеафуэра заявил Санчо, что вечером он разрешит ему поужинать, хотя бы для этого пришлось нарушить все предписания Гиппократа. Удовлетворенный его ответом губернатор с большим нетерпением стал дожидаться наступления вечера и часа ужина, и хотя ему казалось, что время остановилось и не двигается с места, но все же наступил, наконец, вожделенный час, и на ужин подали ему винегрет с луком и вареные ножки довольно-таки застарелой телки. Санчо принялся их уплетать с таким аппетитом, как будто это были миланские тетерки, римские фазаны, соррентская телятина, моронские куропатки или лава́хосские гуси. Посреди ужина он обратился к доктору и сказал:
— Послушайте, сеньор доктор, на будущее время, пожалуйста, не старайтесь угощать меня тонкими блюдами и изысканными яствами; вы этим только испортите мой желудок, ибо я привык питаться козлятиной, говядиной, салом, солониной, репой и луком, и если вы станете потчевать мой желудок разными придворными кушаньями, то он примет их с неудовольствием, а то и просто с омерзением; а лучше всего пускай дворецкий притащит сюда олью подриду, и чем больше в ней будет всякой всячины, тем лучше от нее будет пахнуть; и я позволю ему напихать и намешать туда чего угодно, лишь бы оно было съедобное, и буду ему за это благодарен и когда-нибудь вознагражу за труды; а издеваться над собой я никому здесь не позволю, ибо или меня признают, или не признают. Итак, давайте жить и есть в мире и дружбе, ибо, когда Господь посылает утро, оно для всех настает. Я буду так управлять этим островом, чтобы и податей не терять и взяток не брать, а вы все глядите в оба и ухо держите востро; вспомните о том, что дьяволы водятся и в Кантильяне, знайте, что, коли придется, я вам и не такие еще чудеса покажу. А если кто станет медом, его сейчас же мухи съедят.
— Честное слово, сеньор губернатор, — сказал дворецкий, — ваша милость говорит совершенно правильно; и я от имени всех островитян этого острова обещаю вам, что все они будут служить вашей милости с ревностью, любовью и доброжелательством, ибо с самого начала вы показали себя столь милостивым правителем, что им и в голову не придет помыслить или сделать что-либо неугодное вашей милости.
— Еще бы, — ответил Санчо, — да если бы они думали или поступали иначе, то были бы просто дураками; но, повторяю, позаботьтесь о еде для меня и для моего Серого, ибо из всех дел это самое важное и неотложное; а с наступлением позднего часа мы с вами обойдем остров, ибо у меня есть намерение очистить его от всякой нечисти вроде бродяг, праздношатающихся и беспутных людей. Следует вам знать, друзья мои, что ленивые и праздные люди в государстве подобны трутням в улье, пожирающим мед пчел-работниц. Я собираюсь покровительствовать крестьянам, обеспечивать права идальго, вознаграждать добродетельных, а в особенности поддерживать уважение к религии и почтение к духовным особам. Ну, что вы на это скажете, друзья, — дело я говорю или несу вздор?
— Вы так говорите, ваша милость, сеньор губернатор, — ответил майордом, — что я диву даюсь, как может совсем неученый человек — а ведь, насколько мне известно, ваша милость неграмотна — додуматься до столь разумных речей, полных мудрых мыслей и поучений; ни те, кто нас сюда послал, ни сами мы, явившиеся к вам, не ожидали от вашей милости таких способностей. Живя на свете, каждый день узнаешь что-нибудь новое: шутки превращаются в серьезные вещи, а насмешники сами оказываются осмеянными.
Наступил вечер, и губернатор поужинал с разрешения сеньора доктора Ресио. Затем, приготовившись к обходу острова, он выступил в сопровождении майордома, секретаря, дворецкого и историографа, на должности которого лежало передать потомству деяния Санчо; а за ними следовало столько писцов и альгвасилов, что из них можно было бы составить небольшой военный отряд. Санчо шел посредине, со своим жезлом в руке, так что любо было смотреть. Пройдя несколько улиц, они вдруг услышали бряцание шпаг; все бросились в ту сторону и увидели, что дерутся только двое; при виде блюстителей порядка противники остановились, и один из них сказал:
— Во имя Бога и короля! Да как же это возможно терпеть, чтобы в селении грабили на глазах у всех и нападали на прохожих прямо посредине улицы?
— Успокойтесь, добрый человек, — сказал Санчо, — и расскажите мне, из-за чего у вас произошла ссора: я — губернатор.
Тогда второй противник сказал:
— Сеньор губернатор, я расскажу вам все с наивозможной краткостью. Да будет известно вашей милости, что этот молодчик только что выиграл в игорном доме, который находится тут напротив, более тысячи реалов, и один Бог знает, какими способами; я присутствовал при игре, и не один сомнительный ход присудил в его пользу, хотя совесть говорила мне иное; собрал он свой выигрыш; я ожидал, что он даст мне магарыч хотя бы в один эскудо, как то приличествует и причитается нам, людям влиятельным, верховным судиям, следящим за правильностью ходов, устраняющим беззакония и предупреждающим ссоры, но он сунул деньги в карман и вышел на улицу. Я в досаде пошел за ним следом и вежливо и мягко попросил подарить мне хотя бы восемь реалов, ибо ему известно, что я человек честный и что нет у меня ни должностей, ни бенефициев, ибо родители мои ничему меня не учили и ничего мне не оставили; а этот мошенник, способный обворовать самого Кака и надуть такого шулера, как Андрадилья, не пожелал мне дать больше четырех реалов. Вы только подумайте, сеньор губернатор, какое бесстыдство и какая бессовестность! Честное слово, ваша милость, если бы вы не подоспели, я бы этот выигрыш у него из горла вырвал; он бы у меня запомнил, почем фунт лиха.
— Что вы на это скажете? — спросил Санчо игрока.
Тот ответил, что вымогатель говорит сущую правду, что он действительно не хотел давать ему больше четырех реалов ввиду частых посягательств на такие подарки и что людям, рассчитывающим на подачки, следует быть вежливыми, брать с веселым лицом то, что дают, и не торговаться со счастливым игроком, если только они не вполне уверены, что имеют дело с шулерами, которые играют мошеннически; а лучшим доказательством того, что он, произносящий эти слова, — человек честный, а не вор, как утверждает его противник, служит именно то, что он не соглашается дать ему взятку, ибо известно, что шулерам всегда приходится платить дань прощелыгам, которым ведомо их ремесло.
— Правильно, — сказал майордом. — Сеньор губернатор, какие будут распоряжения вашей милости насчет этих двух молодцов?
— Распоряжения мои будут такие, — ответил Санчо: — вы, игрок, каким бы способом вы ни выиграли, — честным, нечестным или все равно каким — отдадите немедленно этому забияке сто реалов и пожертвуете еще сверх того тридцать реалов в пользу тюремных заключенных; вы же, не имеющий ни должности, ни доходов и совершенно лишний человек на этом острове, берите поскорей сто реалов и не позже завтрашнего дня отправляйтесь с нашего острова в изгнание на десять лет, а если вы ослушаетесь, то вам придется доживать недостающее время на том свете, ибо я вздерну вас с позором на столб либо сам, либо с помощью здешнего палача; и ни слова не возражать, ибо рука у меня тяжелая!
Первый из противников вынул деньги, второй их взял, один отправился в изгнание, другой — к себе домой, а губернатор воскликнул:
— Или моя власть гроша ломаного не стоит, или я закрою все эти игорные дома, так как мне сдается, что от них большой вред.
— А вот соседнего дома вашей милости никак не удастся закрыть, — заметил писец, — ибо содержит его один знатный человек, который в течение года проигрывает в карты гораздо больше, чем сам наживает с карт; зато по отношению к притонам мелкого разбора ваша милость вполне может воспользоваться своей властью, ибо они наиболее вредны и полны всяческого непотребства: как-никак, а в домах знатных кабальеро и дворян записной шулер никогда не отважится показать свое искусство; а поскольку нездоровая привычка к игре превратилась в общественное бедствие, так пусть их лучше играют в знатных домах, чем у мелких ремесленников, где в послеполуночное время подцепят какого-нибудь горемыку, а потом и дерут с него живого кожу.
— Да, писец, — сказал Санчо, — я сам знаю, что по этому поводу можно много чего сказать.
В эту минуту к ним подошел страж порядка, таща за собой какого-то парня, и сказал:
— Сеньор губернатор, этот молодчик шел нам навстречу и, как только заметил нас, тотчас же повернул назад и пустился бежать, как олень, что, несомненно, свидетельствует о том, что он преступник; я погнался за ним и так бы никогда и не настиг его, если бы, к счастью, он не споткнулся и не упал.
— Ты почему убегал, малый? — спросил Санчо.
На это парень ответил:
— А потому что стражи порядка очень уж любят расспрашивать, а мне не хотелось отвечать.
— А чем ты занимаешься?
— Ткач.
— Что же ты ткешь?
— С милостивого разрешения вашей чести, наконечники для копий.
— Э, да ты балагур! В краснобаи записался? Ну, ладно. А куда это ты сейчас шел?
— Проветриться.
— А где же это у вас на острове проветриваются?
— А где ветер дует.
— Хорошо, ты складно отвечаешь! Видно, что ты малый с головой; так вот, представь себе, что я и есть ветер и дую тебе прямо в спину и гоню тебя прямо в тюрьму. Эй, вы! Возьмите его и отведите в тюрьму; пускай переспит там ночь, довольно ему проветриваться.
— Ей-Богу, ваша милость, — возразил юноша, — вам будет легче сделать меня королем, чем заставить спать в тюрьме.
— А почему же я не могу заставить тебя спать в тюрьме? — спросил Санчо. — Разве я не властен арестовать или отпустить тебя, как и когда мне это заблагорассудится?
— Как ни велика власть вашей милости, — ответил юноша, — а все-таки ее недостаточно, чтобы заставить меня спать в тюрьме.
— Как недостаточно?! — вскричал Санчо. — Отведите его туда, и пускай он собственными глазами убедится в своей ошибке, а ежели алькайд из-за корысти проявит снисходительность и позволит тебе хоть на шаг отлучиться из тюрьмы, я наложу на него пеню в две тысячи дукатов.
— Вам, видно, угодно смеяться, — ответил парень. — Ибо, право же, ни один человек на свете не заставит меня спать в тюрьме.
— Скажи мне, окаянный, что же, у тебя за спиной стоит ангел, который выведет тебя из тюрьмы и разобьет кандалы, куда я прикажу тебя заковать?
— Сеньор губернатор — сказал паренек шутливым тоном, — давайте говорить толком и о деле. Предположим, что ваша милость прикажет отвести меня в тюрьму, заковать в кандалы и цепи и посадить в глубокую яму; предположим далее, что алькайду пригрозят суровым наказанием в случае, если он меня выпустит, и что алькайд исполнит в точности ваш приказ; но, несмотря на все это, если я пожелаю не спать, а бодрствовать всю ночь, не смыкая глаз, то можете ли вы, ваша милость, со всей вашей властью заставить меня заснуть, ежели мне не захочется?
— Ну, конечно, нет, — ответил секретарь, — парень ловко это придумал.
— Следовательно, — спросил Санчо, — ты не уснул бы исключительно из-за собственной прихоти, а не для того, чтобы мне перечить?
— Конечно, сеньор, — ответил паренек, — ничего другого мне и в голову не приходило.
— Ну, тогда ступай себе с Богом, — сказал Санчо, — иди спать домой, и пошли тебе Господь приятных снов, — я не собираюсь нарушать твой покой; но только советую тебе на будущее время не шутить с правосудием, а то может случиться, что в другой раз за свои шуточки ты получишь по башке.
Паренек удалился, а губернатор продолжал свой обход, и через некоторое время к нему подошли два стража порядка, ведя за собой какого-то мужчину, и заявили:
— Сеньор губернатор, этот человек на вид кажется мужчиной, но на самом деле это женщина, переодетая в мужское платье, и притом весьма недурная собой.
Они поднесли к лицу арестованного два или три фонаря, и глазам всех представилась девушка на вид лет шестнадцати или немного старше, с волосами, собранными под сеточкой из нитей золота и зеленого шелка, прекрасная собою, как тысяча перлов; осмотрев ее с ног до головы, они увидели, что на ней были красные шелковые чулки, подвязки из белой тафты с бахромой, шитой золотом и жемчугом, шаровары из зеленой с золотом парчи, открытый плащ из той же материи, под ним камзол из тончайшей белой ткани, украшенной золотом, а на ногах мужские белые башмаки; вместо шпаги при ней был драгоценнейший кинжал, а на пальцах — множество прекрасных перстней. Одним словом, девушка всем понравилась, но никому не была знакома, а местные жители объявили, что они в толк взять не могут, кто она такая; но особенно были удивлены те, кто знал, что герцог вышучивает Санчо, ибо эта встреча и происшествие никем не были подстроены, и они в недоумении дожидались, чем все это кончится.
Санчо остолбенел при виде такой красавицы и спросил ее, кто она, откуда и какие причины побудили ее переодеться в это платье. Девушка опустила глаза в землю и с благопристойной стыдливостью ответила:
— Сеньор, я не могу говорить при всех о том, что мне надлежит хранить в тайне; но знайте только одно: я не воровка, не преступница, а просто несчастная девушка, которую сила ревности заставила нарушить благоприличие, свойственное добродетели.
Услышав эти слова, майордом сказал Санчо:
— Сеньор губернатор, велите этим людям отойти в сторону, чтобы сеньора могла поговорить с вами без всяких стеснений.
Губернатор последовал этому совету, и все, кроме майордома, дворецкого и секретаря, отошли в сторону. Убедившись, что никто больше их не слушает, девушка заговорила так:
— Сеньоры, я — дочь Педро Пе́реса Масорки, откупщика шерсти в этом городе, который частенько захаживает к моему батюшке.
— Нескладно что-то получается, сеньора, — сказал майордом, — я отлично знаю Педро Переса, и мне известно, что детей у него нет — ни сыновей, ни дочерей; а кроме того, вы говорите, что он — ваш отец, и тут же прибавляете, что он частенько захаживал к вашему батюшке.
— Да, я это тоже заметил, — сказал Санчо.
— Ах, сеньоры, я сейчас так взволнована, что сама не знаю, что говорю, — ответила девушка, — но теперь вот вам правда: я дочь Диего де ла Льяна, которого вы все, наверное, знаете.
— Ну, это — другое дело, — ответил майордом, — я знаю Диего де ла Льяна, и мне известно, что он — идальго знатный и богатый и что у него есть дочь и сын, а с тех пор как он овдовел, никто во всем городе не может сказать, что когда-либо видел лицо его дочери: он держит ее взаперти и даже солнцу не позволяет на нее глядеть, а между тем ходит слух, что она необыкновенно красива.
— Да, это правда, — сказала девушка, — и эта дочь — я; а теперь сеньоры, вы можете сами судить, ложен или не ложен слух о моей красоте, ибо вы видите меня собственными глазами.
При этих словах она принялась горько плакать; а секретарь, увидев ее слезы, подошел к дворецкому и тихонько сказал ему на ухо:
— Несомненно, с этой девицей приключилось нечто весьма серьезное, раз, несмотря на свое высокое звание, она бродит по улицам в таком наряде и в столь поздний час.
— В этом не может быть сомнений, — ответил дворецкий, — тем более, что наши подозрения подтверждаются ее слезами.
Санчо стал утешать девушку, как только мог поласковей, и попросил ее откинуть всякий страх и рассказать, что такое с ней приключилось, уверяя, что все они постараются по-настоящему помочь ей всеми возможными способами.
— Вот моя история, сеньоры, — сказала она. — Мой отец держит меня взаперти целых десять лет, с того самого дня, как похоронили мою матушку. Мессу служат у нас на дому в богатой молельне, и в течение всего этого времени я видела только солнце на небе днем да луну и звезды ночью и не знала, что такое улицы, площади, церкви и никогда не встречала других мужчин, кроме отца, брата и откупщика Педро Переса; последний так часто приходил к нам в дом, что мне и вздумалось назвать его отцом, чтобы не открывать вам моего настоящего имени. Я уже много дней и месяцев страдаю от того, что меня держат под замком и не позволяют выходить из дому, хотя бы для того, чтобы пойти в церковь; мне хотелось посмотреть на свет Божий или, по крайней мере, на селение, в котором я родилась, и это желание, казалось мне, не противоречит благоприличию, которое обязаны соблюдать знатные девицы. Когда я слышала, что в городе устраиваются бои быков и карусели и представляются комедии, я просила брата, который на год моложе меня, объяснить мне, что это такое, и расспрашивала его о многом другом, чего никогда не видала; а он, как мог лучше, описывал мне все это; и рассказы его еще больше воспламеняли во мне желание увидать эти вещи. Но я сокращу рассказ о своей погибели и скажу только, что в конце концов я принялась просить и упрашивать братца... (О, лучше бы я никогда его не просила и не упрашивала об этом!)
И тут она снова зарыдала. Майордом сказал ей:
— Продолжайте, ваша милость, сеньора, и скажите нам, наконец, что же такое с вами случилось, ибо ваши речи и слезы всех нас приводят в смущение.
— Мне остается прибавить немногое, — ответила девушка, — но зато мне предстоит выплакать еще много слез, ибо желания, направленные к дурной цели, всегда влекут за собой подобные бедствия.
Красота девушки глубоко запала в душу дворецкого, и, чтобы еще раз на нее посмотреть, но снова поднес к ее лицу фонарь, и показалось ему, что по ее щекам текут не слезы, а жемчужины или чудесные росинки, и что слезы эти, пожалуй, еще прекраснее и могут быть с полным правом уподоблены перлам Востока; поэтому ему хотелось, чтобы несчастье, приключившееся с девушкой, было не слишком велико, хотя слезы и вздохи ее свидетельствовали о противном. А губернатор приходил в отчаяние от медлительности, с которой она рассказывала свою историю, и снова попросил ее не томить их, ибо час уже поздний, а он еще далеко не закончил обхода острова. Тогда она с прерывистыми рыданиями и тяжкими вздохами продолжала так:
— Все мое несчастье, все мое злополучие состоит в том, что я попросила брата позволить мне одеться по-мужски в один из его костюмов и ночью, когда батюшка наш заснет, взять меня с собою осмотреть селение; я так пристала к нему с просьбами, что он наконец согласился, позволил мне переодеться в этот костюм, а сам надел одно из моих платьев, которое словно для него сделано, ибо бороды у него еще нет и лицом он походит на прелестнейшую девушку; и вот, сегодня ночью, должно быть, с час тому назад, мы ушли из дому и, увлеченные безрассудством молодости, обежали все селение и уже собирались возвращаться домой, как вдруг увидели, что прямо на нас идет большая толпа людей; тут брат сказал мне: «Сестрица, наверное, это ночной обход; окрыли свои ноги и беги за мной, чтобы нас не узнали; а не то придется нам плохо». С этими словами он повернул назад и пустился не то что бежать, а прямо-таки лететь, а я сделала шагов шесть и с перепугу упала; тут ко мне подошел служитель правосудия и привел меня к вам, ваши милости, и мне очень стыдно, что столько людей смотрят на меня и считают дурной и вздорной девчонкой.
— И это действительно, сеньора, — спросил Санчо, — вся та беда, которая с вами приключилась? Но ведь вначале вы сказали, что какая-то ревность заставила вас покинуть дом.
— Нет, больше со мной ничего не случилось, а дом я покинула не из ревности, а из желания поглядеть на Божий свет; но это желание не простиралось далее того, чтобы посмотреть на улицы нашего селения.
Правдивость этих слов подтвердилась, когда полицейские привели брата девицы, захваченного ими в то время, как он убегал от сестры; весь его наряд состоял из пышной юбки и мантилии из голубой камки с отделкой из тонких золотых кружев, на голове его не было токи, но лучше всяких уборов украшали ее белокурые локоны, казавшиеся колечками чистого золота. Губернатор, майордом и дворецкий отвели его в сторону, так, чтобы девушка не могла их слышать, и спросили, почему он переоделся в это платье; и он с таким же смущением и стыдом, как и сестра, в точности повторил ее рассказ, чем доставил великую радость влюбленному дворецкому. Однако губернатор сказал:
— Безусловно, сеньоры, вы поступили весьма опрометчиво, и, чтобы рассказать о вашей дерзкой проделке, вам незачем было тратить столько речей, слез и вздохов; сказали бы вы просто: «Мы двое, такие-то, удрали из-под отеческого крова погулять и придумали эту штуку из одного любопытства, не имея никакого иного умысла», — на этом бы и делу конец, и ни к чему все эти нюни и слезы. Так-то!
— Да, вы правы, — ответила девушка, — только заметьте себе, ваша милость, что я была в таком смятении, что никак не могла соблюсти должной меры.
— Ну, ничего, потеря не велика, — ответил Санчо, — а сейчас мы проводим вас домой к отцу, может быть, он еще вас не хватился; а только на будущее время не ведите себя по-ребячески и не очень торопитесь увидеть свет; честная девица к дому прикована, будто нога у нее переломана; ибо женщина, что курица: губит ее улица, а девушка, желающая на людей посмотреть, очевидно, не прочь и себя им показать. Надеюсь, вы меня поняли.
Юноша поблагодарил губернатора за его любезное желание проводить их, и вся компания направилась к дому дона Диего, находившемуся неподалеку оттуда. Когда они пришли, юноша бросил камушек в решетку окна, спустилась служанка, поджидавшая молодых господ, открыла двери, брат и сестра вошли, а все провожавшие продолжали удивляться их красоте и прелести, а также их намерению среди ночи, и не выходя из селения, поглядеть на свет Божий; впрочем, все это достаточно объяснялось их крайней молодостью. А у дворецкого сердце было пронзено, и он решил на следующий же день просить у дона Диего руки его дочери, ибо он был уверен, что домочадец герцога, наверное, не встретит отказа; да и у Санчо появились планы и предположения насчет того, как бы посватать за этого юношу свою дочку Санчику, и он решил в свое время осуществить эту мысль, полагая, что дочь губернатора может себе выбрать в женихи, кого ей угодно.
В эту ночь обход острова на этом и кончился, а два дня спустя кончилось и самое губернаторство, вместе с которым расстроились и рухнули все эти планы, как читатель увидит из дальнейшего.
Глава XLVIII о том, что произошло между Дон Кихотом и дуэньей герцогини, доньей Родригес, и о других происшествиях, достойных записи и увековечения
103/128Глава L, в которой выясняется, кто такие были волшебники и палачи, высекшие дуэнью и исщипавшие и поцарапавшие Дон Кихота, а также рассказывается о том, как паж герцогини отвозил письмо жене Санчо Пансы, Тересе Панса
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.