Глава LXXIV
о том, как Дон Кихот заболел, о составленном им завещании и о его смерти
Ничто в этом мире не вечно, но все, от самого своего начала, клонится к закату, в особенности человеческая жизнь; так как жизнь Дон Кихота не обладала чудесной способностью замедлять свой бег, то его смерть и кончина наступила в ту минуту, когда он меньше всего этого ждал. Произошло ли это вследствие меланхолии, в которую он впал после своего поражения, или таково было предопределение Небес, но только он заболел лихорадкой, продержавшей его в постели шесть дней, в продолжение которых его часто навещали друзья — священник, бакалавр и цирюльник, — а Санчо Панса, добрый его оруженосец, не отходил от его изголовья. Полагая, что ему мешает поправиться тоска, проистекающая от мыслей о постигшем его поражении и о том, что его желание увидеть Дульсинею освобожденной и расколдованной так и не исполнилось, они всячески старались развеселить Дон Кихота; бакалавр уговаривал его приободриться и встать с постели, чтобы начать пастушескую жизнь, для которой он, Самсон Карраско, уже сложил эклогу, долженствующую затмить все эклоги, сочиненные Саннадзаро, и уже купил на собственные деньги двух отличных собак, чтобы сторожить стадо: одна из них называлась Барсино, а другая Бутрон, и ему продал их один владелец стада из Кинтанара. Но все это не могло рассеять печали Дон Кихота.
Его друзья позвали врача; тот пощупал Дон Кихоту пульс, который мало ему понравился, и посоветовал нашему рыцарю на всякий случай подумать о своей душе, так как тело его было в опасности. Дон Кихот спокойно выслушал его, но не так отнеслись к этому экономка, племянница и оруженосец, которые принялись горько плакать, как если бы Дон Кихот уже лежал перед ними мертвый. По мнению врача, Дон Кихота убивала тоска и печаль. Дон Кихот попросил оставить его одного, так как ему захотелось поспать. Его желание было исполнено, и он проспал, как говорится, без просыпу целых шесть часов, так что экономка и племянница уже стали бояться, не скончался ли он во сне. Однако по истечении указанного времени он проснулся и громко вскричал:
— Да будет благословен всемогущий Бог, оказавший мне такую милость! Поистине, милосердие Его безгранично, и грехи человеческие не могут ни ослабить, ни отвратить его!
Племянница, внимательно вслушавшись в слова своего дяди, которые показались ей более разумными, чем обычные его речи, по крайней мере во время этой болезни, спросила:
— О чем это говорит ваша милость, сеньор мой? Разве случилось что-нибудь новенькое? О каком таком милосердии и о каких грехах человеческих вы толкуете?
— О том милосердии, племянница, — ответил Дон Кихот, — которое в это мгновение проявил ко мне Господь, — и мои собственные грехи не помешали этому. Сейчас я сужу обо всем трезво и ясно, потому что разум мой освободился от густого мрака неведения, которым его окутало злополучное и постоянное чтение презренных рыцарских романов. Теперь я признаю их нелепыми и лукавыми, и единственное, о чем я горюю, это то, что просветление пришло ко мне слишком поздно, и у меня уже нет времени возместить зло чтением других книг, которые являются светочами души. Я чувствую, племянница, что смерть близка, и мне хотелось бы умереть так, чтобы люди не считали мою жизнь очень плохой и чтобы за мной не утвердилась слава сумасшедшего; правда, я был им, но я не хочу подтверждать этого своей смертью. Позови, милая, наших добрых друзей: священника, бакалавра Самсона Карраско и цирюльника маэсе Николаса, потому что я хочу исповедоваться и составить завещание.
Однако племяннице не пришлось об этом хлопотать, так как все трое вошли в эту минуту. Как только Дон Кихот их увидел, он сказал:
— Поздравьте меня, добрые сеньоры: я теперь уже не Дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано, за свои поступки прозванный Добрым. Теперь я стал врагом Амадиса Галльского и всего несметного полчища его потомков, и мне ненавистны все нечестивые истории странствующих рыцарей; я познал свое неразумие и ту опасность, которой подверг себя, читая их; и ныне, когда милосердный Господь просветил наконец мою голову, я предаю их осуждению.
Когда присутствующие услышали это, они решили, что какое-нибудь новое безумие овладело им, и Самсон сказал:
— Именно теперь, сеньор Дон Кихот, когда прибыла весть о расколдовании сеньоры Дульсинеи, ваша милость совсем о другом заговорила? Теперь, когда мы уже приготовились стать пастухами и проводить нашу жизнь по-княжески, распевая все время песни, ваша милость решила сделаться отшельником? Замолчите, ради Бога, одумайтесь и бросьте эти бредни.
— Бредни — то, что было до сих пор, — ответил Дон Кихот, — ибо поистине они были гибельными для меня бреднями; но в минуту смерти я, с Божьей помощью, обращу их себе на пользу. Я чувствую, сеньоры, что смерть моя совсем близка; перестанем же шутить, и пусть священник исповедует меня, да пошлите за писцом, чтобы я мог составить завещание; ибо в такую минуту не пристало человеку шутить со своей душой; поэтому прошу вас, пока сеньор священник будет меня исповедывать, пошлите за писцом.
Присутствующие переглянулись, дивясь речам Дон Кихота, и, хотя они не могли победить своих сомнений, они все же были склонны ему поверить; это внезапное превращение его из безумца в здравомыслящего показалось им одним из признаков близости его смерти: ибо к уже упомянутым своим словам он прибавил много других, таких складных, поистине христианских и разумных, что все сомнения рассеялись, и они окончательно поверили, что, он находится в здравом уме.
Священник попросил всех выйти из комнаты и, оставшись с Дон Кихотом наедине, исповедал его. Бакалавр, отправившийся за писцом, вскоре вернулся вместе с ним и с Санчо Пансой; и Санчо, уже узнавший от бакалавра, в каком состоянии находится его господин, застав экономку и племянницу плачущими, принялся рыдать и проливать слезы. Когда исповедь окончилась, священник вышел и сказал:
— Действительно Алонсо Кихано Добрый умирает, и действительно он в здравом уме; войдите к нему, чтобы присутствовать при составлении им завещания.
Эти слова вызвали новый поток слез из глаз экономки, племянницы и доброго оруженосца Санчо Пансы, разразившихся обильными рыданиями и глубокими бесчисленными вздохами; ибо поистине, как нами уже не раз было отмечено, Дон Кихот, и в бытность свою просто Алонсо Кихано Добрым, и в бытность свою Дон Кихотом Ламанчским, неизменно проявлял кроткий нрав и приветливый характер, за что его любили не только близкие, но и все, кто его знал. Вместе с другими вошел и писец. После того как он написал заголовок завещания, Дон Кихот, поручив свою душу Богу, с соблюдением всех полагающихся при этом христианских правил, приступил к перечислению пунктов и начал так:
«Item 1, я желаю, чтобы денег моих, находящихся на руках у Санчо Пансы, которого во время моего безумия я сделал своим оруженосцем, ввиду того что между мной и им были разные расчеты, получки и уплаты, с него не требовали и отчета в этих деньгах у него не спрашивали; а если после вычета из них того, что ему полагается, будет какой-нибудь остаток, то пусть он возьмет его себе, потому что деньги эти маленькие, а ему они весьма пригодятся. И если, будучи безумным, я помог ему получить в управление остров, то теперь, в здравом уме, я отдал бы ему, если бы мог, целое королевство, потому что этого заслуживают его простая душа и верное сердце».
И, обратясь к Санчо, он прибавил:
— Прости мне, мой друг, что из-за меня ты тоже прослыл сумасшедшим, ибо по моей вине ты впал в такое же заблуждение, как и я, поверив, что были на свете и сейчас еще есть странствующие рыцари.
— Ах, — воскликнул Санчо, заливаясь слезами, — не умирайте, ваша милость, мой сеньор, а послушайтесь моего совета — живите еще много лет! Потому что величайшее безумие, которое может сделать человек, это — умереть так, ни с того ни с сего, когда никто его не убивал и никто не изводил, кроме разве одной тоски. Прошу вас, не предавайтесь безделью, а встаньте с постели и пойдем бродить по полям, одевшись пастухами, как было у нас решено; может быть, за каким-нибудь кустом мы найдем расколдованную сеньору донью Дульсинею, — и тогда нам не останется желать ничего на свете. А если вы умираете от печали, что вас победили, то свалите вину на меня: скажите, что вас вышибли из седла потому, что я плохо подтянул подпругу Росинанта; и к тому же ваша милость сама читала в своих рыцарских книгах, какая это обыкновенная вещь, что один рыцарь вышибает другого из седла: побежденный сегодня — завтра сам оказывается победителем.
— Конечно, — сказал Самсон, — и добрый Санчо Панса судит об этих вещах вполне правильно.
— Тише, сеньоры, — сказал Дон Кихот, — в прошлогодних гнездах не родятся молодые птенцы. Я был сумасшедшим, а теперь я в здравом уме; я был Дон Кихотом Ламанчским, а сделался, как уже сказал вам, Алонсо Кихано Добрым. Пусть мое раскаяние и моя правдивость возвратят мне ваше прежнее уважение; а теперь, сеньор писец, пишите дальше:
«Item, я завещаю все мое имущество, без всяких ограничений, моей племяннице Антонии Кихано, с тем чтобы сначала из него было выключено в наиболее удобной форме то, что я оставляю другим лицам; и в том числе я прежде всего прошу уплатить жалованье моей экономке за все время, которое она мне прослужила, и сверх того двадцать дукатов ей на платье. Душеприказчиками моими назначаю сеньора священника и сеньора бакалавра Самсона Карраско, при сем присутствующих».
«Item, я желаю, чтобы моя племянница Антония Кихано, если она захочет выйти замуж, избрала мужем человека, относительно которого будет сначала удостоверено, что он не знает, что такое рыцарские романы; если же выяснится, что он знает их, и тем не менее моя племянница все же пожелает выйти за него, я лишаю ее моего наследства, которое прошу моих душеприказчиков употребить на добрые дела, по их усмотрению».
«Item, я прошу названных сеньоров, моих душеприказчиков, если им случится когда-нибудь встретить сочинителя книги под названием Вторая часть подвигов Дон Кихота Ламанчского, передать ему мою настоятельную просьбу простить меня за то, что я неумышленно дал ему случай написать такие великие нелепости, какие содержатся в той книге; ибо, расставаясь с жизнью, я испытываю угрызения совести, что дал ему повод написать их».
На этом Дон Кихот окончил свое завещание и, лишившись чувств, вытянулся на постели. Все испугались и бросились к нему на помощь; и в продолжение трех дней, которые он еще прожил после того, как написал завещание, он почти все время лежал без сознания. Весь дом был в тревоге; тем не менее племянница кушала, экономка пропускала стаканчик, и Санчо тоже ублажал себя; так ожидание наследства смягчает и подавляет в наследниках естественную печаль, которую вызывает мысль о покойнике. Наконец Дон Кихот, по совершении над ним всех таинств, умер, высказав напоследок много дельных осудительных слов по поводу рыцарских романов. Писец, при этом присутствовавший, заметил, что ни в одном рыцарском романе он не читал, чтобы какой-нибудь странствующий рыцарь умирал в своей постели так спокойно и по-христиански, как Дон Кихот; а тот, среди сетований и рыданий всех окружающих, испустил дух, иначе сказать — умер.
Увидев это, священник попросил писца дать ему свидетельство, что Алонсо Кихано Добрый, называемый обычно Дон Кихотом Ламанчским, расстался с земной жизнью и умер естественной смертью: свидетельство это он хотел получить, чтобы помешать всякому другому сочинителю, кроме Сида Амета, ложно воскресить Дон Кихота и без конца писать истории его подвигов.
Таков был конец хитроумного ламанчского идальго, деревню которого Сид Амет не захотел обозначить точно для того, чтобы все города и деревни Ламанчи спорили между собой, усыновляя каждая Дон Кихота и предъявляя на него права, подобно тому, как семь греческих городов спорили из-за Гомера.
Не будем описывать слез Санчо, племянницы и экономки Дон Кихота; не будем приводить и новых эпитафий, написанных на гробнице Дон Кихота, за исключением лишь следующей, сочиненной Самсоном Карраско:
Здесь лежит идальго смелый,
Чья отвага забрела
В столь высокие пределы,
Что и смерть не возмогла
Прах смирить похолоделый.
Пренебрегши миром шумным,
Он бродил виденьем чумным,
Добрым людям на забаву.
И, стяжав навеки славу,
Умер мудрым, жив безумным.
Премудрый Сид Амет говорит, обращаясь к своему перу:
«Здесь на этом крючке и медной проволоке, ты будешь висеть, о мое перо, не знаю, хорошо или плохо очиненное. Ты проживешь на ней долгие века, если только какие-нибудь наглые и подлые историки не снимут тебя, чтобы осквернить. Но, прежде чем они прикоснутся к тебе, предостереги их, произнеся с надлежащим выражением:
Тише, тише, шалунишки,
Пусть никто меня не тронет,
Ибо только мне, король,
Уготован этот подвиг!
Для меня одного родился Дон Кихот, как и я — для него; ему дано действовать, мне — описывать. Вдвоем с ним мы составляем одно целое, вопреки и назло лживому тордесильскому сочинителю, который дерзнул (или еще дерзнет) грубым и плохо очиненным страусовым пером описать подвиги моего доблестного кабальеро, — труд, непосильный для его плеч и для оледенелого его ума. И посоветуй ему, если тебе случится с ним встретиться, чтобы он оставил почивать в гробу усталые и уже истлевшие кости Дон Кихота и не пытался, вопреки всем законам смерти, увозить его в Старую Кастилию, извлекши его из могилы, в которой он, самым окончательным и непреложным образом, лежит, вытянувшись во весь свой рост, не способный уже совершить третье свое путешествие и новый выезд. Чтобы осмеять бесчисленные скитания бесчисленных странствующих рыцарей, вполне достаточно двух его выездов, совершенных им к великому удовольствию и развлечению всех тех (как из нашего королевства, так и из чужеземных), до кого только дошли сведения о них. И этим ты исполнишь свой христианский долг, подав благой совет желающему тебе зла, а я буду счастлив и горд, что первый в полной мере, как этого желал, насладился плодами своих писаний; ибо у меня не было иного желания, как только внушить людям отвращение к лживым и нелепым историям рыцарских романов, которые благодаря моей подлинной истории о Дон Кихоте уже зашатались и, без сомнения, скоро совсем падут. Vale».
1
В дополнение к сказанному (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.