Глава LXXIII
о знамениях, имевших место при въезде Дон Кихота в его деревню, и других происшествиях, украшающих и делающих достоверной эту великую историю
При въезде в свое селение Дон Кихот, как сообщает Сид Амет, увидел около деревенского гумна двух ссорившихся мальчишек, один из которых крикнул другому:
— Не старайся попусту, Перекильо: ты ее во всю свою жизнь больше не увидишь.
Услышав это, Дон Кихот сказал Санчо:
— Ты заметил, мой друг, что сказал этот мальчишка: «ты ее во всю свою жизнь больше не увидишь»?
— Так что же из того? — спросил Санчо. — Мало ли что сболтнул мальчишка?
— Что из того?! — воскликнул Дон Кихот. — Разве тебе не ясно, что в применении к моим делам это значит, что я никогда больше не увижу Дульсинею?
Санчо хотел что-то ответить, но в эту минуту он увидел зайца, который удирал по полю от преследовавших его охотников и своры борзых; испуганное животное кинулось к Серому и спряталось между его ног. Санчо поймал его голыми руками и подал Дон Кихоту, который на это сказал:
— Malum signum! Malum signum! 1 Заяц бежит, за ним гонятся борзые: не увижу я больше Дульсинею.
— Дивлюсь я вашей милости, — сказал Санчо: — представим себе, что этот заяц — Дульсинея Тобосская, а эти псы, что гонятся за ней, — подлые волшебники, превратившие ее в крестьянку; она убегает, я ее ловлю и отдаю в руки вашей милости, которая ее держит в объятиях и всячески холит: так какой же плохой знак и какое дурное предзнаменование можно здесь усмотреть?
Оба упомянутых мальчика подошли посмотреть на зайца, и Санчо спросил одного из них, из-за чего они ссорились. Мальчуган — тот самый, который сказал: «ты ее во всю свою жизнь больше не увидишь», — ответил, что он отнял у другого мальчика клетку со сверчками и никогда ему ее не отдаст. Санчо вынул из кошеля четыре куарто и, получив в обмен на них клетку, протянул ее Дон Кихоту со словами:
— Вот, сеньор, я отвел и устранил все эти дурные предзнаменования, которые, на мой дурацкий взгляд, имеют к нашим делам такое же отношение, как и прошлогодние тучи. Помнится мне, наш священник говорил, что люди умные и истинные христиане не должны обращать внимание на такие глупости; да и ваша милость еще недавно мне говорила то же самое, доказывая, что христиане, верующие в приметы, — дураки. Так что нечего нам тут задерживаться: двинемся дальше и въедем в деревню.
Подъехали охотники, потребовали своего зайца, и Дон Кихот отдал им его. Рыцарь и оруженосец отправились дальше и у самого въезда в деревню встретили на лужайке священника и бакалавра Карраско с требниками в руках. А надо вам сказать, что Санчо Панса покрыл Серого и связку с доспехами, вместо попоны, бумазейной мантией с огненными языками, в которую его облачили в герцогском замке в ту ночь, когда ожила Альтисидора. Кроме того, он напялил ему на голову колпак, вырядив и разукрасив осла самым необычайным и небывалым еще на свете образом.
Священник и бакалавр, сразу же узнав наших странников, бросились к ним с распростертыми объятиями. Дон Кихот сошел с коня и крепко обнял друзей. А деревенские мальчишки своими неумолимыми рысьими глазами уже рассмотрели колпак на осле и сбежались поглазеть на него, крича друг другу:
— Эй, ребята, полюбуйтесь на осла Санчо Пансы, разряженного почище Минго, и на клячу Дон Кихота, которая еще больше отощала!
Так-то, окруженные ребятишками, рыцарь и оруженосец вместе со священником и бакалавром въехали в село и направились к дому Дон Кихота; а на пороге его уже стояли экономка и племянница, извещенные о прибытии рыцаря. Дошла эта весть и до Тересы Пансы, жены Санчо Пансы, которая, с растрепанными волосами и полуодетая, таща за руку дочку свою Санчику, тоже прибежала встречать своего мужа; и, увидев его одетым беднее, чем полагалось, по ее мнению, быть обряженным губернатору, она вскричала:
— Что это, муженек, вы являетесь к нам не как следует? Вы как будто пешком идете, да и походка у вас совсем разбитая! Право, вид у вас вовсе не губернаторский!
— Молчи, Тереса, — ответил Санчо: — часто есть крючок, а окорока на нем и нету. Пойдем домой, я там тебе расскажу чудеса. Главное — то, что я принес с собой денежки, которые нажил своим умом-разумом, никого не обидев.
— Были бы деньги, милый муженек, — сказала Тереса, — а как они достались — не важно; какими бы путями вы их ни добыли, вы этим никого не удивите.
Санчика обняла отца и спросила, что он ей привез; она ждала его, как майского дождика. Жена взяла Санчо за руку, дочка с другого боку ухватилась за его пояс, в то же время погоняя осла, и все они направились домой, оставив Дон Кихота в его доме на попечении экономки и племянницы, в обществе священника и бакалавра.
Дон Кихот, не желая терять ни дня, ни часа, тотчас же заперся с бакалавром и священником и поведал им вкратце о своем поражении и о принятом им на себя обязательстве не выезжать из деревни в продолжение года, какое обязательство он намеревался выполнить в точности, не отступая от него ни шаг, как истинный странствующий рыцарь, строго соблюдающий устав и правила своего рыцарского ордена; а этот год он решил прожить пастухом — бродить в уединении полей, свободно предаваясь своим пылким любовным мечтам и упражняясь в добродетельной пастушеской жизни, и он их спросил, — если они не обременены делами и более важные заботы не удерживают их, не пожелают ли они присоединиться к нему; он купит стадо овец, вполне достаточное для того, чтобы они могли назваться пастухами, и он прибавил, что главное уже сделано, так как он придумал им имена, которые подойдут к ним как нельзя лучше. Священник попросил Дон Кихота сообщить им эти имена. Тот ответил, что сам он будет называться пастухом Кихотисом, бакалавр — пастухом Каррасконом, священник — пастухом Куриамбро, а Санчо — пастушком Пансино. Оба друга были поражены этим новым безумством Дон Кихота; однако, боясь, как бы он снова не выехал из деревни на рыцарские подвиги, и надеясь, что в течение этого года он излечится, они согласились на его новую затею и, одобрив эту нелепость как мысль разумную, обещали в ней участвовать.
— Это тем более кстати, — сказал Самсон Карраско, — что, как всему миру известно, я знаменитый поэт; я на каждом шагу буду слагать стихи в пастушеском, столичном или в каком-нибудь ином роде на предмет нашего общего развлечения в тех чащобах, где нам придется бродить. Но главное, сеньоры мои, вот что: необходимо, чтобы каждый из нас придумал имя для пастушки, которую он будет прославлять в своих стихах; и мы не оставим ни одного дерева, как бы твердо оно ни было, на котором мы бы не написали и не вырезали имен наших пастушек, согласно правилу и обычаю влюбленных пастухов.
— Превосходно! — вскричал Дон Кихот. — Но мне незачем изобретать имя для вымышленной пастушки, потому что у меня есть несравненная Дульсинея Тобосская, слава этих берегов, украшение этих лугов, хранилище красоты, сливки изящества, словом та, к которой подойдет всякая хвала, как бы чрезмерна ни была она.
— Истинная правда, — сказал священник; — а мы поищем себе таких пастушек, чтобы были без норова: если они нам не подойдут, то по крайней мере брыкаться не станут.
А Самсон Карраско прибавил:
— И если не найдем, то возьмем имена, которые в печатных книгах гуляют по свету: Филида, Амарилис, Диана, Фле́рида, Галатея, Белисарда; они продаются на всех рынках, и мы свободно можем купить их и воспользоваться ими для себя. Если моя дама, вернее сказать, пастушка, будет называться Анна, я буду воспевать ее под именем Анарды; если это будет Франсиска, я назову ее Франсенией; если Люсия — то Люсиндой, и все будет в порядке. А Санчо Панса, если он вступит в наше содружество, пусть прославляет свою Тересу Панса под именем Тересайны.
Дон Кихот рассмеялся при этом последнем имени, а священник расхвалил его почтенное и добродетельное решение, снова обещав проводить вместе с ними все свободное время, какое будет у него оставаться после неотложных его обязанностей. Затем оба друга простились с Дон Кихотом, посоветовав и попросив его заботиться о своем здоровье и делать все для этого необходимое.
Судьбе было угодно, чтобы весь этот разговор услышали племянница и экономка; и, как только священник и бакалавр удалились, они вошли вдвоем к Дон Кихоту, и племянница ему сказала:
— Что это значит, сеньор мой дядя? В ту минуту, когда мы думали, что ваша милость вернулась окончательно домой, чтобы вести здесь спокойную и почтенную жизнь, вы собираетесь броситься в новые лабиринты для того, чтобы из вас вышел —
Пастушок, идешь откуда,
Ты куда, пастух, идешь?
Поверьте мне, ячменная солома слишком тверда, чтобы делать из нее свистульки.
А экономка прибавила:
— И ваша милость в состоянии будет переносить полуденный зной летом, туманные вечера и завывание волков зимой? Конечно, нет; потому что это обязанность и занятие для людей крепких и закаленных, приученных к этому делу, можно сказать, с пеленок. Если выбирать меньшее из зол, то уж лучше быть странствующим рыцарем, нежели пастухом. Одумайтесь, сеньор, и последуйте моему совету, который я даю вам не с перепоя и не с набитым брюхом, а натощак и прожив на свете полвека: оставайтесь дома, занимайтесь своим хозяйством, почаще исповедуйтесь, подавайте милостыню бедным, — и пусть грех падет на мою душу, если все не устроится к лучшему.
— Тише, дочки, — сказал Дон Кихот, — я сам знаю, что мне надо делать. Уложите меня в постель: мне что-то нездоровится, — и будьте уверены, что, кем бы я ни был, странствующим рыцарем или пускающимся в странствие пастухом, я всегда буду заботиться о ваших нуждах, как вы убедитесь в этом на деле.
И добрые дочки (ибо экономка и племянница действительно ими были) отвели его в постель, накормили его и окружили наилучшим уходом.
1
Заяц, перебегающий дорогу (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.