Глава LXXII
о том, как Дон Кихот и Санчо прибыли в свою деревню
Весь этот день Дон Кихот и Санчо провели в селе, дожидаясь наступления ночи, один — чтобы покончить в чистом поле со своим бичеванием, а другой — чтобы увидеть его конец, который должен был привести к исполнению его желаний. Между тем к гостинице подъехал верхом какой-то путешественник в сопровождении трех или четырех слуг, и один из них, обращаясь к всаднику, видимо их господину, сказал ему:
— Здесь, ваша милость, сеньор дон Альваро Тарфе, вы можете переждать полуденный зной: гостиница эта выглядит чистой и прохладной.
Услышав это, Дон Кихот сказал Санчо:
— А ведь знаешь, Санчо, когда я перелистывал Вторую часть Дон Кихота, мне там встретилось имя дона А́льваро Тарфе.
— Очень возможно, — ответил Санчо: — пусть он сойдет с коня, и тогда мы его спросим об этом.
Всадник спешился, и хозяйка гостиницы отвела ему в нижнем этаже комнату, расположенную против комнаты Дон Кихота и точно так же украшенную расписными полотнами. Вновь прибывший кабальеро переоделся в летнее платье и вышел на крытую галерею гостиницы, просторную и прохладную; встретив Дон Кихота, который там прогуливался, он спросил его:
— Куда направляется ваша милость, сеньор кабальеро?
Дон Кихот ему ответил:
— В деревню, здесь поблизости, откуда я родом. А вы, ваша милость, куда едете?
— Я, сеньор, — ответил кабальеро, — еду в Гранаду: это — моя родина.
— Прекрасная родина! — воскликнул Дон Кихот. — Но скажите, ваша милость, не сообщите ли вы мне ваше имя? Потому что мне до такой степени важно его узнать, что я даже не знаю, как это выразить.
— Мое имя — дон Альваро Тарфе, — ответил приезжий.
На это Дон Кихот сказал:
— Для меня нет никакого сомнения, что ваша милость и есть тот самый дон Альваро Тарфе, который упоминается во Второй части истории Дон Кихота Ламанчского, недавно напечатанной и изданной одним новейшим сочинителем.
— Я самый и есть, — ответил кабальеро, — и Дон Кихот, главное лицо этой истории, был моим ближайшим другом, и именно я его извлек из его селенья или, по крайней мере, побудил его отправиться на турнир в Сарагосу, куда я ехал сам; и, говоря истинную правду, я оказал ему много дружеских услуг и, между прочим, спас его спину от плетей палача, который мог покарать его за чрезмерную дерзость.
— А теперь скажите, ваша милость, сеньор дон Альваро, похож ли я на того Дон Кихота, о котором говорит ваша милость?
— Конечно, нет, — ответил приезжий, — ни чуточки не похожи.
— А ваш Дон Кихот, — продолжал Дон Кихот настоящий, — не имел ли при себе оруженосца по имени Санчо Панса?
— Да, — ответил дон Альваро, — и хотя этот оруженосец считался большим шутником, я никогда не слышал от него забавных острот.
— Охотно этому верю, — сказал тут Санчо, — потому что хорошо острить дано не каждому; и тот Санчо, о котором, сеньор кабальеро, говорит ваша милость, наверно, — величайший плут, жулик и олух впридачу; а настоящий Санчо — это я, у которого острот больше, чем капель в дожде; и если вы сомневаетесь, то проверьте, ваша милость, на деле: поживите со мной годик, и вы увидите, что они сыплются из меня на каждом шагу, такие обильные и кругленькие, что все слушатели хохочут, хотя я и сам частенько не замечаю того, что говорю. А настоящий Дон Кихот Ламанчский, знаменитый, доблестный, разумный, влюбленный, мстящий за чужие обиды, покровитель малолетних и сирот, прибежище вдов, гроза дев, знающий только одну владычицу, Дульсинею Тобосскую, — вот он, мой господин, стоящий перед вами; а всякий другой Дон Кихот, как и всякий другой Санчо Панса, — чепуха и пустые выдумки.
— Честное слово, — вскричал дон Альваро, — я вам верю, потому что в десятке ваших слов, дружок, заключено больше остроумия, чем во всем, что наговорил тот другой Санчо Панса, — а говорил он ужасно много! Он был большим обжорой, но никак не краснобаем, и скорее смахивал на дуралея, чем на шутника; я уверен, что волшебники, преследующие Дон Кихота Хорошего, вздумали преследовать и меня, навязав мне Дон Кихота Дрянного. Но, право, не знаю, что и подумать: я готов поклясться, что поместил его на излечение в Дом Нунция, в Толедо, а теперь я вижу перед собой нового Дон Кихота, право же, совсем не похожего на первого.
— Не знаю, — сказал Дон Кихот, — хороший ли я, но, посмею сказать, я, во всяком случае, не дрянной; и в доказательство этого сообщу вашей милости, сеньор дон Альваро Тарфе, что я никогда в жизни не был в Сарагосе; напротив, узнав, что тот мнимый Дон Кихот участвовал в турнире этого города, я, с целью обличить перед всеми лживость сочинителя, решил не заезжать туда, а проследовал прямо в Барселону — хранилище учтивости, приют чужеземцев, убежище бедняков, отечество доблести, отмщение обиженных, любезную обитель прочной дружбы, город, несравненный по красоте своего местоположения. И хотя то, что случилось там со мною, мало для меня радостно, а, напротив, крайне печально, я безропотно сношу это ради одного того, что видел Барселону. Словом, сеньор дон Альваро Тарфе, это я — Дон Кихот Ламанчский, о котором гласит молва, а не тот несчастный, что пожелал похитить мое имя и прославить себя моими мыслями. Я прошу вашу милость, как истинного кабальеро, оказать мне такую любезность: заявить здешнему алькальду, что ваша милость никогда в жизни меня до сих пор не видала и что я — не тот Дон Кихот, о котором напечатано во Второй части, точно так же, как и Санчо, — не тот, которого ваша милость знала.
— Я охотно это сделаю, — ответил дон Альваро, — но, право, удивительно мне видеть в одно и то же время двух Дон Кихотов и двух Санчо, столь же схожих по имени, сколь различных по поступкам. Снова повторяю: я готов утверждать, что не видел того, что видел, и что со мной не было того, что было.
— Без сомнения, — сказал Санчо, — ваша милость очарована, как сеньора Дульсинея Тобосская; и дай Бог, чтобы можно было расколдовать вашу милость, назначив мне три тысячи с лишним ударов, как те три тысячи, что я наношу себя для ее расколдования; ради вас я готов принять их даром.
— Не понимаю, о каких ударах вы толкуете, — сказал дон Альваро.
Санчо ответил, что это длинная история, но что он ему расскажет все, если они поедут вместе. Между тем наступил час обеда, и Дон Кихот и дон Альваро пообедали вместе. В это время в гостиницу случайно зашел местный алькальд с писцом, и Дон Кихот попросил алькальда составить в защиту его законных интересов акт, в котором кабальеро дон Альваро Тарфе, здесь присутствующий, свидетельствовал перед его милостью сеньором алькальдом, что он никогда раньше не знал Дон Кихота Ламанчского, точно так же здесь присутствующего, и что этот Дон Кихот — совсем не тот, который изображен в печатной книге под заглавием: Вторая часть Дон Кихота Ламанчского, — сочиненной неким Авельянедой, уроженцем г. Тордесильяс. Алькальд исполнил это в законном порядке и составил акт с соблюдением всех тех формальностей, какие требуются в таких случаях. Дон Кихот и Санчо очень этому обрадовались, словно они и вправду нуждались в этом акте и словно разница между обоими Дон Кихотами и Санчо не была без того достаточно ясна.
Дон Альваро и Дон Кихот обменялись множеством взаимных любезностей и предложений услуг; великий ламанчец выказал при этом весь свой разум, и дон Альваро Тарфе вполне убедился в своей ошибке; он готов был допустить существование чар, поскольку на деле перед ним оказались два различных Дон Кихота.
Наступил вечер, и они выехали вместе из селения; но примерно в полумиле дорога разветвлялась: одна дорога вела в деревню Дон Кихота, а другая туда, куда должен был ехать дон Альваро. За это короткое время Дон Кихот рассказал дону Альваро о своем несчастном поражении, об очаровании Дульсинеи и о способе ее расколдовать. Всему этому дон Альваро снова весьма подивился; затем он обнял Дон Кихота и Санчо и поехал в одну сторону, а наш рыцарь со своим слугой — в другую.
Эту ночь Дон Кихот провел в леске, чтобы дать возможность Санчо завершить свое бичевание, и тот закончил его таким же способом, каким и в прошлую ночь, гораздо больше за счет буковой коры, чем своей спины, которую он так щадил, что не прогнал бы плетью даже мухи, если бы она села ему на плечо. Обманутый Дон Кихот подсчитал все удары, не пропустив ни одного: вместе с полученными Санчо в прошлый раз их составилось три тысячи двадцать девять. Солнце, казалось, взошло в тот день раньше, чтобы посмотреть на это жертвоприношение, и при первых лучах его наш рыцарь и его оруженосец снова двинулись в путь, беседуя о заблуждении дона Альваро и о том, как хорошо они сделали, взяв от него засвидетельствованное в судебном порядке показание.
Весь этот день и следующую ночь они провели в дороге, и за все это время с ними не случилось ничего такого, что заслуживало бы быть рассказанным, за исключением того, что Санчо в последнюю ночь докончил свое истязание. Крайне довольный этим, Дон Кихот ждал наступления дня, чтобы посмотреть, не встретится ли ему на дороге расколдованная Дульсинея, его сеньора; и, продолжая свой путь, он всматривался в каждую встречную женщину, надеясь узнать в ней Дульсинею Тобосскую, ибо он считал непреложными обещания Мерлина. Томимый этими мыслями и желаниями, он вместе с Санчо поднялся на холм, с вершины которого открылся вид на их деревню; увидев ее, Санчо упал на колени, и воскликнул:
— Открой глаза, желанная родина, и взгляни на своего сына Санчо Пансу, который возвращается если не разбогатевший, то сильно избитый плетьми! Раскрой свои объятия и прими также своего сына Дон Кихота, который едет домой, побежденный рукою другого, но зато победив самого себя, — а это, по его словам, высшая из всех побед, какой только можно пожелать! Я везу денежки, потому что хоть меня и приговорила к плеткам, зато я славно верхом прокатился!
— Брось молоть вздор, — сказал Дон Кихот, — и въедем-ка с правой ноги в нашу деревню, где мы дадим простор нашим мечтам и придумаем план пастушеской жизни, которую мы собираемся вести.
Тут они спустились с холма и направились в свое селение.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.