Глава LXXI
о том, что случилось с Дон Кихотом и его оруженосцем Санчо Пансой по дороге в их деревню
Побежденный и гонимый судьбою Дон Кихот ехал, отчасти крайне унылый, отчасти очень радостный. Печаль его была вызвана его поражением, а радость — мыслью о чудесной силе Санчо, проявленной им при воскрешении Альтисидоры, хотя нашему рыцарю стоило некоторого труда убедить себя, что влюбленная девушка была действительно мертва.
А Санчо ехал совсем невеселый: его очень огорчало то, что Альтисидора не сдержала своего слова и не дала ему обещанных рубашек; без конца размышляя об этом, он сказал своему господину:
— Право, сеньор, я самый несчастный лекарь на свете; есть же врачи, которые, даже убив больного, которого они лечили, получают деньги за работу, хотя весь труд их состоит в прописывании нескольких снадобий, которые изготовляют не сами они, а аптекарь: выморочил денежки — и был таков! А мне, который за чужое здоровье заплатил каплями собственной крови, щелчками, щипками, уколами и поркой, не дают ни гроша. Но уж теперь, прах меня побери, коли мне попадется опять больной, так я, прежде чем лечить его, потребую, чтобы мне сперва руки помазали; поп обедней живет, и ясное дело, что Небо наградило меня такой силой совсем не для того, чтобы я делился ею с другими ни за что ни про что.
— Ты прав, мой друг Санчо, — ответил Дон Кихот, — Альтисидора поступила очень дурно, не дав тебе обещанных рубашек; и, хотя чудесная сила твоя не стоила тебе никакой науки, будучи тебе gratis data 1, все же можно считать, что полученное тобой наказание стоит больше науки. Про себя скажу только, что если ты потребуешь платы за бичевание ради снятия чар с Дульсинеи, ты ее получишь сполна, хоть я и не уверен, что волшебное леченье совместимо с оплатой, и я не хотел бы, чтобы награда помешала действию лекарства. Но все-таки, мне думается, мы ничего не потеряем, если попробуем; решай, Санчо, сколько ты хочешь получить, и сейчас же начинай себя стегать; а после ты сам себе заплатишь наличными, потому что все мои деньги хранятся у тебя.
При этом предложении Санчо вытаращил глаза и широко развесил уши; и, решив в душе добросовестно отстегать себя, он сказал Дон Кихоту:
— Ну, ладно, сеньор, я, так и быть, согласен услужить вашей милости и исполнить ваше желание себе на пользу; любовь моя к жене и детям заставит меня быть корыстолюбивым. Скажите же, ваша милость, сколько вы заплатите за каждый удар, который я себе нанесу?
— Если бы я хотел наградить тебя, Санчо, — сказал Дон Кихот, — сообразно с достоинством и величием этого средства, то всех сокровищ Венеции и россыпей Потоси́ не хватило бы, чтобы заплатить тебе. Прикинь, сколько у тебя моих денег, и сам назначь плату за каждый удар.
— Всего, — сказал Санчо, — мне полагается три тысячи триста с лишним ударов; из них я уже дал себе пять, а остальные — еще за мною. Отнесем эти пять ударов за счет «лишка», и будем считать три тысячи триста. Если оценить каждый удар в один куартильо (а меньше я не возьму, хотя бы весь мир меня упрашивал), то это составит три тысячи триста куартильо; три тысячи куартильо — это тысяча пятьсот полуреалов, то есть семьсот пятьдесят реалов; а триста куартильо составляют сто пятьдесят полуреалов, иначе говоря, семьдесят пять реалов, которые надо прибавить к семистам пятидесяти; всего, значит, получается восемьсот двадцать пять реалов. Эту сумму я вычту из денег вашей милости и вернусь домой богатый и веселый, хотя и здорово избитый; ведь не замочив штанов, форель не поймаешь.
— О благословенный Санчо! О возлюбленный мой Санчо! — воскликнул Дон Кихот. — После этого я и Дульсинея будем считать себя обязанными служить тебе столько дней жизни, сколько отпустит нам небо! Если к ней снова возвратится утраченный ею облик (а иначе и быть не может), то ее несчастье станет счастьем, а мое поражение — величайшим торжеством. Решай же, Санчо, когда ты начнешь бичевать себя; и, чтобы ускорить дело, я прибавлю тебе еще сто реалов.
— Когда начну? — ответил Санчо. — Да не позже, чем этой ночью. Устройте так, ваша милость, чтобы мы провели сегодняшнюю ночь под открытым небом, в поле; а уж я себе жилы открою.
Наступила ночь, которую Дон Кихот ждал с величайшим нетерпением: ему казалось, что колеса Аполлоновой колесницы сломались и день тянется дольше обычного, — совсем так, как это бывает с влюбленными, не знающими удержу в своих желаниях. Наконец, они въехали в прелестную рощицу, расположенную поодаль от дороги, и там, освободив Росинанта от седла, а Серого от вьюка, они растянулись на зеленой травке и подкрепились припасами, какие были у Санчо. После этого Санчо, сделав из узды Росинанта и недоуздка Серого крепкую и гибкую плеть, отошел шагов на двадцать от своего господина под тень буковых деревьев. Видя, как бодро и решительно он идет, Дон Кихот сказал:
— Смотри, мой друг, не избей себя вконец: делай промежутки между ударами и не торопись в своем усердии, чтобы на полдороге у тебя не занялось дыхание; я хочу сказать, как бы ты, переусердствовав, не лишил себя жизни раньше, чем примешь все требуемые удары. А чтобы ты не проиграл игры из-за одного лишнего или недостающего очка, я буду стоять поблизости и считать на моих четках наносимые тобою удары. Да поможет тебе небо, как этого заслуживает твое благое намерение.
— Хорошему плательщику никакой долг не страшен, — ответил Санчо, — я буду бить себя больно, но не до смерти: ведь в этом и состоит вся суть этого чуда.
Затем он обнажился до пояса и, схватив плеть, принялся себя хлестать, а Дон Кихот начал считать удары. Санчо нанес себе их штук шесть или восемь, но тут шутка показалась ему слишком крепкой, а цена чересчур дешевой; и, приостановившись на минуту, он объявил, Дон Кихоту, что ошибся в расчете и что за каждый такой удар следует платить не по куартильо, а по полреала.
— Продолжай, друг мой Санчо, не смущаясь, — сказал Дон Кихот, — я заплачу тебе вдвое.
— Если так, — ответил Санчо, — то помогай Бог! Сейчас удары градом посыплются.
Но хитрец перестал стегать себя по спине, а принялся хлестать по деревьям, от времени до времени испуская такие тяжелые вздохи, что, казалось, с каждым из них душа у него улетала из тела. А так как у Дон Кихота сердце было чувствительное, то он начал бояться, как бы Санчо и впрямь себя не прикончил, погубив своей неосторожностью все его планы; и потому он сказал ему:
— Ради Бога, друг мой, прерви это занятие; очень уж суровым мне кажется это лекарство и требующим от времени до времени передышки: ведь и Самора была взята не в один час. Ты уже нанес себе, если я не обчелся, более тысячи ударов; довольно пока: уж на что, грубо выражаясь, вынослив осел, а ведь и его нельзя нагружать свыше меры.
— Нет, нет, сеньор, — ответил Санчо, — я не хочу, чтобы про меня сказали: «денежки получил — и руки сложил». Отойдите подальше, ваша милость, и не мешайте мне нанести вторую тысячу ударов; таким-то способом мы в два приема покончим с этим делом, и даже с избытком.
— Раз уж ты в таком хорошем расположении, — сказал Дон Кихот, — да благословит тебя Бог; продолжай свое дело, а я отойду в сторонку.
Санчо возобновил свое занятие с таким жаром, что содрал уж кору с множества деревьев: так жестоко он себя бичевал; и, наконец, нанеся отчаянный удар по боковому дереву, он громко вскричал:
— Здесь умер Самсон и все филистимляне!
Услышав этот жестокий удар и жалобный возглас Санчо, Дон Кихот подбежал к нему и, выхватив из его рук узду, заменявшую плеть, сказал:
— Да не допустит Бог, друг мой Санчо, чтобы в угоду мне ты лишился жизни, необходимой для поддержания твоей жены и детей; пусть Дульсинея потерпит до более благоприятного случая; а я удовольствуюсь надеждой на скорое завершение этого дела и подожду, пока ты наберешься новых сил, чтобы все закончилось к общему удовольствию.
— Если ваша милость, сеньор мой, этого желает, — ответил Санчо, — я согласен: только набросьте мне на плечи ваш плащ, потому что я вспотел и не хотел бы простудиться, как это бывает с бичующимися в первый раз.
Дон Кихот так и сделал и, оставшись сам в одном камзоле, прикрыл плащом Санчо. А после того как тот проспал до тех пор, пока его не разбудило солнце, они продолжали свой путь и прервали его только тогда, когда прибыли в одно село, находившееся на расстоянии трех миль оттуда. Они спешились около гостиницы, которую Дон Кихот тоже принял за гостиницу, а не за замок с глубокими рвами, башнями, решетками и подъемным мостом; ибо с тех пор, как он был побежден, он стал судить обо всем более здраво, как это будет видно в дальнейшем. Ему отвели комнату в нижнем этаже, стены которой, вместо тисненых кож, были покрыты старыми расписными полотнами, как это водится в деревнях. На одном из них было грубо намалевано похищение Елены, именно та минута, когда дерзкий гость увозит супругу Менелая, а на другом — сцена из истории Дидоны и Энея: царица стоит на высокой башне и машет чуть ли не простыней своему гостю-беглецу, уносящемуся по морю на фрегате или бригантине. Разглядывая эти картины, Дон Кихот подметил, что Елена уезжала без особенного огорчения, потому что она плутовато и исподтишка улыбалась, между тем как прекрасная Дидона проливала слезы величиной с грецкий орех; увидев это, он сказал:
— Эти две сеньоры были до крайности несчастны оттого, что родились не в наш век, а я более всех в мире несчастен оттого, что родился не в их время: ибо, если бы я встретился с их поклонниками, Троя не была бы сожжена и Карфаген не был бы разрушен: мне достаточно было бы убить Париса, чтобы предотвратить все эти бедствия.
— Бьюсь об заклад, — промолвил Санчо, — что скоро не останется ни одного трактира, ни одной гостиницы, постоялого двора или лавки цирюльника, где не были бы изображены наши подвиги. Но я хотел бы, чтобы их изобразил художник поискуснее этого.
— Ты прав, — сказал Дон Кихот, — этот художник похож на Орбанеху, живописца из Убеды: когда его спрашивали, что он пишет, он отвечал: «А что выйдет» — и, нарисовав петуха, подписывал: «Се — петух», чтобы не приняли его за лисицу. В таком же роде, думается мне, Санчо, должен быть живописец или сочинитель, — что в сущности одно и то же, — опубликовавший историю этого нового, вышедшего в свет, Дон Кихота: он ведь тоже писал и сочинял по способу: «а что выйдет!» И еще он напоминает мне одного поэта по имени Маулеон, проживавшего недавно в столице: у него на все был готовый ответ; и когда однажды кто-то спросил его, что значит Deum de Deo 2, он ответил: «Dé donde diere» 3. Но довольно об этом; скажи мне, расположен ли ты снова задать себе этой ночью порку, и если да, то где ты желаешь, чтобы это произошло; под крышей или под открытым небом?
— Честное слово, — ответил Санчо, — выполняемое мною дело таково, что мне все равно, где его производить, — в доме или среди поля; а все-таки я предпочел бы, чтобы это было под деревьями: они мне словно товарищи и отлично помогают мне в моей работе.
— Нет, Санчо, сегодня этого не будет, — сказал Дон Кихот; — и, чтобы ты побольше набрался сил, мы отложим это до нашего возвращения в деревню, мы приедем туда самое позднее послезавтра.
Санчо согласился, но прибавил, что хотел бы покончить с этим делом поскорее, «пока железо горячо и пока мельница на ходу», потому что «в промедлении часто таится опасность», и «Бога проси, а молотком стучи», и лучше одно «хватай», чем два «ожидай», и «лучше воробей в руке, чем коршун на лету».
— Довольно пословиц, Санчо, ради Господа Бога! — вскричал Дон Кихот. — Ты, кажется, снова принимаешься за sicut erat 4, говори просто, ясно, толково, как я уже много раз тебя учил, и ты увидишь, как одним хлебцем ты сто раз накормишься.
— Уж не знаю, право, — ответил Санчо, — что это за напасть такая, что я не могу сказать словечка без пословицы, и каждая пословица кажется мне подходящим словечком; но все же я постараюсь исправиться.
И на этом их разговор прекратился.
1
Дана даром (лат.).2
Бога от Бога (лат.).3
Будь что будет, не рассуждая, не раздумывая (исп.).4
Так было (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.