Глава LXX
следующая за шестьдесят девятой и повествующая о вещах, не лишних для ясного понимания этой истории
Санчо провел эту ночь на приставной кровати, в одной комнате с Дон Кихотом, хоть он и рад был бы этого избежать, так как он знал, что его господин не дает ему спать своими вопросами и беседами; а между тем Санчо не был расположен много разговаривать, потому что боль от перенесенного им истязания еще не улеглась и связывала ему язык, вследствие чего он с большим удовольствием проспал бы эту ночь один, хотя бы и в шалаше, чем в роскошном покое вместе с Дон Кихотом. Его ожидания и опасения оказались вполне справедливыми и основательными, потому что его господин, едва улегшись в постель, сразу же заговорил:
— Что скажешь ты, Санчо, о происшествиях этой ночи? Велика и ужасна сила любовного отчаяния: ведь ты видел собственными глазами Альтисидору, умершую не от стрел, не от меча или какого-нибудь другого оружия, не от смертоносного яда, но от суровости и равнодушия, которые я постоянно к ней проявлял.
— Пусть бы она умирала себе на здоровье, когда и как ей вздумается, — ответил Санчо, — только оставила бы меня в покое, потому что я ее в себя не влюблял, равнодушием своим ее не убивал. Не понимаю, как уже сказал вам, и никогда не пойму, какая может быть связь между исцелением Альтисидоры, девицы более взбалмошной, чем умной, и истязанием Санчо Пансы. Теперь-то уж я вижу ясно и несомненно, что есть на свете и волшебники и очарованные, от которых да избавит меня Бог, потому что сам я не могу от них избавиться. А в заключение прошу вашу милость не мешать мне спать и не задавать мне больше вопросов, если вы не желаете, чтобы я выбросился из окна.
— Спи, друг мой Санчо, — сказал Дон Кихот, — если только полученные тобою уколы, щипки и щелчки позволят тебе уснуть.
— Никакая боль, — сказал Санчо, — не сравнится с унижением от щелчков в нос, особенно когда их дают дуэньи, будь они прокляты! А теперь еще раз прошу вашу милость не мешать мне спать, потому что сон есть облегчение страданий для тех, кто терзался ими наяву.
— Пусть будет так, — сказал Дон Кихот, — и да поможет тебе Бог.
После этого они оба заснули, и Сид Амет, автор этой великой истории, пожелал воспользоваться их сном, чтобы поведать и изложить причины, побудившие герцогскую чету разыграть описанное нами представление. И вот, Сид Амет сообщает, что бакалавр Самсон Карраско, не будучи в силах забыть, как Дон Кихот победил и сбросил с седла Рыцаря Зеркал, опрокинув и расстроив этим все его планы, решил еще раз попытать счастье в надежде на лучший успех; итак, узнав от пажа, доставившего письмо и подарки жене Санчо, Тересе Пансе, где находится Дон Кихот, он раздобыл себе новые доспехи и коня, нарисовал на щите белую луну и навьючил свои доспехи на мула, взяв себе в провожатые уже не прежнего своего оруженосца, Томе Сесьяля, которого Санчо или Дон Кихот могли бы узнать, а другого крестьянина. Прибыв в замок герцога, он узнал, в каком направлении и по какой дороге выехал Дон Кихот, отправившийся на турнир в Сарагосу. Герцог рассказал ему также обо всех шутках, сыгранных с Дон Кихотом, включая выдумку с расколдованием Дульсинеи за счет ягодиц Санчо. При этом он сообщил ему о том, как Санчо подшутил над своим господином, убедив его, что Дульсинея очарована и превращена в крестьянку, и о том, как герцогиня убедила затем Санчо, что обманутым оказался он сам, так как Дульсинея — очарованная. Всему этому бакалавр не мало подивился и посмеялся, оценив как хитрость и простоту Санчо, так и безмерное безумие Дон Кихота. Герцог попросил его, в случае если он отыщет Дон Кихота, независимо от того, кто кого победит, вернуться затем в замок и рассказать, чем кончилось это дело. Бакалавр так и поступил; сначала он отправился на поиски и, не найдя Дон Кихота в Сарагосе, поехал дальше, и тут произошло то, что нам уже известно. Тогда бакалавр вернулся в замок к герцогу рассказал ему все, сообщив об условиях поединка и о том, что Дон Кихот, выполняя в качестве честного странствующего рыцаря данное им слово, уже возвращается к себе в деревню, чтобы прожить там год в уединении; а за это время, как надеялся бакалавр, он излечится от своего безумия: ведь в этом и состояла цель предпринятого бакалавром ряженья, потому что жалость брала при виде того, что такой разумный идальго впал в помешательство. Затем Самсон Карраско попрощался с герцогом и отправился к себе домой, чтобы дождаться там Дон Кихота, ехавшего вслед за ним. Вот это и послужило герцогу поводом для устройства описанной нами шутки, — до такой степени забавляло его все, что было связано с Санчо и Дон Кихотом. Он расставил по всем дорогам, какими только Дон Кихот мог возвращаться, и вблизи и вдали от замка, множество своих слуг, пеших и конных, с приказом, волей либо неволей, доставить Дон Кихота в замок, если удастся его поймать. Они его поймали и известили об этом герцога, и тот, заранее все приготовив, как только услышал о прибытии нашего рыцаря, тотчас же велел зажечь во дворе факелы и площадки, а Альтисидору положить на катафалк, изготовленный со всеми перечисленными нами подробностями так искусно и натурально, что все это мало чем отличалось от действительности. По этому поводу Сид Амет замечает, что шутники, по его мнению, были столь же безумны, как и те, кого они вышучивали, ибо усердие, с каким герцог и герцогиня высмеивали двух глупцов, делало их самих придурковатыми. А что до наших простофиль, то один из них спал во всю сласть, а другой бодрствовал, предаваясь бессвязному потоку своих мыслей, пока их не застиг рассвет и им не захотелось встать; потому что праздные перины никогда не имели власти над Дон Кихотом, бывал ли он побежденным или победителем.
И вдруг в комнату Дон Кихота вошла, исполняя выдумку своих господ, Альтисидора (которую наш рыцарь считал воскресшей из мертвых), с тем же венком на голове, в каком она лежала на катафалке, одетая в тунику из белой тафты, усыпанную золотыми цветами, с распущенными по плечам волосами и с посохом из дорогого эбенового дерева в руке. Дон Кихот, смущенный и изумленный ее появлением, съежился, почти с головой забрался под простыни и одеяла и онемел, не находя для нее ни одного любезного слова. Альтисидора села на стул около его изголовья и, испустив сначала глубокий вздох, заговорила нежным и слабым голосом:
— Когда знатные женщины или скромные девушки попирают свою честь и позволяют своему языку перейти все границы пристойности, в присутствии других выдавая тайны своего сердца, это значит, что они доведены до крайности. Я, сеньор Дон Кихот, одна из таких девушек, сломленная, побежденная и влюбленная, но при всем том терпеливая и честная до такой степени, что вследствие этого сердце мое разорвалось от молчания, и я умерла. Два дня тому назад из-за суровости, проявленной ко мне
Тобою, что к мольбам жесточе камня,
о рыцарь с мраморным сердцем, я умерла: по крайней мере, все, видевшие меня, сочли меня мертвой; если бы Амур, сжалившийся надо мной, не указал мне спасительного средства, усмотрев его в муках этого доброго оруженосца, я так бы и осталась на том свете.
— Лучше бы Амур высмотрел муки для моего осла; я бы его очень поблагодарил за это. Но расскажите мне, сеньора, — и да пошлет вам Небо более нежного друга, чем мой господин, — что вы видели на том свете? Что делается в аду? Ведь тот, кто умирает, впав в отчаяние, непременно попадает в преисподнюю.
— По правде сказать, — ответила Альтисидора, — я, видно, не совсем умерла, потому что в аду я не побывала: ведь если бы я попала туда, то уж ни за что бы обратно не выбралась. На самом же деле я дошла только до ворот, около которых играла в мяч дюжина чертей, все в штанах и в камзолах с трубчатыми воротниками, обшитыми фламандским кружевом, и такими же рукавчиками, служившими им манжетами, из которых запястье выступало на целых четыре пальца для того, чтобы руки казались длиннее; а в руках они держали огненные ракетки; но что всего больше меня удивило, так это то, что вместо мячей они перебрасывались — вещь изумительная и небывалая — книгами, наполненными, как казалось, одними оческами и ветром; но и это не так еще меня удивило, как то, что вопреки обыкновению всех игроков радоваться при выигрыше и огорчаться в случае проигрыша, они все время и все без исключения сердились, ворчали и ругали друг друга.
— В этом нет ничего странного, — заметил Санчо, — потому что дьяволы — играют они или нет, и выигрывают они или проигрывают — никогда не бывают довольны.
— Так оно и есть, конечно, — ответила Альтисидора — но была еще одна вещь, которая меня поражает (вернее сказать, поразила меня тогда), именно то, что с первого же удара мяч погибал и сразу же выходил из игры, и книги, старые и новые, с изумительной быстротой сменяли друг друга. Одну чистехонькую книгу, новую и в прекрасном переплете, они так треснули, что из нее вывалились все внутренности и листы разлетелись по ветру. Один из дьяволов сказал другому: «Посмотри, что это за книга?» А тот ответил: «Это — Вторая часть истории Дон Кихота Ламанчского, написанная, однако, не ее подлинным автором Сидом Аметом, а каким-то арагонцем, якобы уроженцем Тордесильяс». — «Выкиньте ее отсюда, — сказал первый дьявол, — и швырните ее в бездну ада, чтобы не видели ее мои глаза». — «Разве она так уж плоха?» — спросил второй дьявол. — «Так плоха, — ответил его собеседник, — что если бы я сам постарался написать хуже, мне бы это не удалось». И они продолжали свою игру, перебрасываясь другими книгами, а я, услышав имя Дон Кихота: которого так обожаю и люблю, постаралась хорошенько запомнить это видение.
— Безусловно, это было видение, — сказал Дон Кихот, — потому что нет второго меня на свете; а между тем названная вами история переходит из рук в руки, но только нигде не находит приюта, потому что каждый дает ей пинка ногой. Но меня не печалит, что я брожу, как призрак, по мраку преисподней и по озаренной солнцем земле, потому что я — не тот, о ком повествуется в этой истории.
Если бы она была хороша, верна и правдива, она прожила бы века; но если она плоха, то путь ее от рождения до могилы недолог.
Альтисидора собралась было снова упрекать Дон Кихота, но тот ее прервал:
— Уж много раз я вам говорил, сеньора, о том, как я жалею, что вы обратили ваши помыслы на меня, так как я могу ответить вам лишь благодарностью, но не взаимностью: я рожден для того, чтобы принадлежать Дульсинее Тобосской, и мой фатум (если только он вообще существует) обрек меня ей; полагать, что другая красавица может занять в моей душе место, принадлежащее Дульсинее, — значит допускать невозможное. Если сказанного мною достаточно, чтобы открыть вам глаза, пусть это побудит вас вернуться в пределы скромности, так как нельзя ни от кого требовать невозможного.
Услышав это, Альтисидора в порыве притворного гнева и досады воскликнула:
— Клянусь всевышним, дон Вяленая треска, Чугунная душа, Финиковая косточка, неподатливый и упрямый, как мужик, которого упрашиваешь, когда он втемяшит себе что-нибудь в башку, — если я накинусь на вас, то выцарапаю вам глаза! Вы, кажется, вообразили, в пух и прах разбитый и поколоченный дон, что я умерла от любви к вам? Все что вы видели вчера вечером, была комедия; не такая я женщина, чтобы из-за подобного верблюда не то что умирать, а даже переболеть душой хотя бы на один только черный край ногтя.
— Таким словам нельзя не верить, — сказал Санчо, — потому что все эти умирания от любви — одна смехота; говорить об этом легко, а чтобы кто-нибудь действительно умер, — пусть Иуда-предатель этому верит.
Пока они так беседовали, вошел музыкант, певец и поэт, исполнивший два известных уже нам станса, и, низко поклонившись Дон Кихоту, сказал:
— Прошу вашу милость, сеньор Дон Кихот, внести и вписать меня в число своих самых верных слуг, потому что я уже давно восхищаюсь как вашей славой, так и вашими подвигами.
Дон Кихот ответил ему:
— Скажите, ваша милость, кто вы такой, чтобы я мог соразмерить свой ответ с вашими достоинствами.
Юноша сообщил, что он музыкант и панегирист, певший накануне вечером.
— Нет сомнения, — сказал Дон Кихот, — что у вашей милости превосходный голос; но только стихи, которые вы пели, кажется мне неподходящими к данному случаю, ибо какое отношение имеют стансы Гарсиласо к смерти этой сеньоры?
— Не удивляйтесь этому, ваша милость, — возразил музыкант, — потому что поэты-неучи наших дней ввели в обычай писать, что́ на ум взбредет, и красть, где попало, не заботясь о том, подходит ли это к делу; и нет такой глупости, написанной или пропетой, которую бы не оправдывали поэтической вольностью.
Дон Кихот хотел что-то ответить, но ему помешал приход герцогской четы, пожелавшей навестить его, и тут между ними завязался длинный и приятнейший разговор, во время которого Санчо наговорил столько забавных и лукавых вещей, что герцог и герцогиня снова подивились и простоте его и остроумию. Дон Кихот обратился к герцогской чете с просьбой разрешить ему в тот же день уехать на том основании, что побежденным рыцарям, как он, более приличествует жить в какой-нибудь берлоге, чем в королевских дворцах. Ему охотно дали требуемое разрешение, причем герцогиня спросила, не сердится ли он на Альтисидору. Дон Кихот ответил:
— Сеньора, да будет известно вашей милости, что весь недуг этой девушки проистекает от безделья, и лучшее лекарство против него — постоянный и честный труд. Она только что сообщила мне, что в аду наряжаются в кружева; она, наверное, умеет вязать их, а потому пусть она этим делом и занимается; пока ее пальцы будут заняты коклюшками, ее ум не будет занят образом или образами тех, кого она любит. Вот вам вся правда; таково мое мнение и мой совет.
— И мой тоже, — прибавил Санчо, — потому что в жизни моей я не встречал кружевницы, умершей от любви: ведь девушки, занятые работой, больше думают о том, чтобы ее окончить, чем о своей любви. Я сужу по себе: когда я копаю землю, я не думаю о моей хозяйке, то есть о Тересе Панса, которую я люблю, однако, больше, чем зеницу глаз моих.
— Вы вполне правы, Санчо, — сказала герцогиня, — и я с этого дня засажу Альтисидору за какую-нибудь белошвейную работу, с которой она справляется в совершенстве.
— Незачем, сеньора, прибегать к этому средству, — возразила Альтисидора, — так как мысль о той жестокости, которую проявил ко мне этот подлый бродяга, изгонит его из моей памяти без помощи каких-либо других ухищрений. И с разрешения вашего высочества я удаляюсь отсюда, чтобы не иметь перед своими глазами, не скажу — его печального образа, а скажу — его гадкой и гнусной образины.
— Это напоминает мне, — сказал герцог, — известную поговорку:
Если кто браниться начал,
Значит, тот простить готов.
Альтисидора сделала вид, будто вытирает слезы платком, затем, сделав реверанс своим господам, вышла из комнаты.
— Ах, бедная девушка, — сказал Санчо, — ах, горемычная, а все потому, что связалась с этой тростниковой душой и дубовым сердцем. Кабы ты имела дело со мной, славно бы для нас петушок запел!
Беседа закончилась, Дон Кихот оделся, пообедал с герцогской четой и в тот же вечер уехал.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.