Глава LXIX
о самом редкостном и необычайном происшествии из всех случившихся с Дон Кихотом на протяжении этой великой истории
Всадники сошли с коней и вместе с пешими, внезапно схватив и подняв на руки Санчо и Дон Кихота, втащили их во двор, где пылало около ста факелов, укрепленных в подставках, между тем как в галереях двора горело более пятисот плошек, так что, несмотря на темную ночь, совсем не замечалось отсутствия дневного света. Посреди двора стоял катафалк высотой в две вары, весь покрытый огромным пологом из черного бархата, а на ступеньках его со всех сторон горели белые восковые свечи, вставленные в сотню серебряных подсвечников. На катафалке лежало тело девушки такой красоты, что красотой своей она, казалось, скрашивала самую смерть. Голова ее покоилась на парчовой подушке, украшенная венком из разных душистых цветов, а в руках, сложенных на груди, она держала желтую веточку победной пальмы. С одной стороны двора возвышался помост с двумя креслами, в которых восседали две особы, судя по коронам на их головах и по скипетрам в их руках, — короли, настоящие или поддельные. По бокам помоста, на который вело несколько ступенек, стояли два других кресла, куда похитители Дон Кихота и Санчо и усадили их, проделав все это молча и знаком приказав обоим тоже молчать; но те и без этого знака молчали бы, потому что изумление, охватившее их при виде такого зрелища, сковало им языки. Между тем на помост, в сопровождении многочисленной свиты, взошли две знатные особы (в которых Дон Кихот сразу же признал герцога и герцогиню, своих хозяев) и уселись в двух роскошных креслах рядом с коронованными лицами. Кто бы не подивился всему этому, особенно если мы прибавим, что Дон Кихот в девушке, лежащей на катафалке, узнал прекрасную Альтисидору? Когда герцог с герцогиней появились на помосте, Дон Кихот и Санчо поднялись со своих мест и отвесили им глубокий поклон, на который те ответили кивком головы.
В эту минуту к Санчо подошел сзади слуга и накинул ему на плечи мантию из черной бумазеи, сплошь расписанную огненными языками, и, сняв с его головы шапку, надел вместо нее колпак, вроде тех, какие носят лица, осужденные инквизицией, шепнув ему при этом на ухо, чтобы он не раскрывал рта, а не то ему вставят в рот кляп или даже вовсе его убьют. Санчо оглядел себя сверху донизу и увидел, что он весь охвачен пламенем; но, так как оно его не жгло, он ничуть этим не обеспокоился. Затем он снял с головы колпак и увидел, что он разрисован чертями; он снова надел его на себя, промолвив тихонько:
— Если пламя меня не жжет, то, значит, и черти не заберут меня.
Дон Кихот тоже посмотрел на Санчо, и, хотя страх заглушал в нем все чувства, он не мог не рассмеяться при виде фигуры своего оруженосца. В это время раздались, по-видимому, из-под катафалка, тихие и приятные звуки флейт; и оттого, что в этом месте, где само молчание безмолвствовало, к ним не примешивался ни один человеческий голос, они казались особенно нежными и сладостными. Внезапно около подушки, на которой лежала голова покойницы, появился прекрасный юноша, одетый, как римлянин, и под звуки арфы, на которой он сам играл, он пропел два следующие станса:
Пока лежит без чувств Альтисидора,
Сраженная жестоким Дон Кихотом,
И дамы в виде траурного хора
Покроют плечи нежные камлотом,
Пока дуэний всех моя сеньора
Из байки грубым наделит капотом, —
Я буду петь ее красу и беды,
Фракийского певца презрев победы.
И, думается, долг мой неизменный
Присущ не только этой жизни годам,
Но в смертный час мой, холодом плененный,
Язык не изменит хвалебным одам,
Душа, свободная от персти тленной,
Влекомая уж по Стигийским водам,
Все будет петь тебя, — и это пенье
Заставит тише течь поток забвенья.
— Довольно! — воскликнул тут один из двух мнимых королей. — Довольно, дивный певец! Никогда не кончит тот, кто захочет изобразить смерть и прелесть несравненной Альтисидоры, которая не умерла, как это воображают невежды, но жива — в стоустой Молве и в том истязании, которому должен подвергнуть себя находящийся здесь Санчо Панса, и тем возвратить ей утраченный свет дня. И потому, о Радамант, вместе со мною творящий суд в мрачных пещерах Дита и знающий все, что, по тайному велению рока, надлежит сделать для возвращения этой девушке жизни, скажи и объяви нам это немедленно, дабы не откладывать дольше той радости, которую воскрешение ее доставит нам всем.
Едва Минос, судья и товарищ Радаманта, произнес эти слова, как Радамант встал со своего места и воскликнул:
— Эй, слуги этого дома, высшие и низшие, старые и малые, бегите все скорей сюда и дайте Санчо двадцать четыре щелчка в нос, двенадцать щипков и шесть уколов булавками в плечи и поясницу, ибо от этого зависит спасение Альтисидоры.
Услышав это, Санчо нарушил свое молчание и вскричал:
— Черт побери! Я скорей стану мавром, чем позволю щелкать себя по носу и мазать по лицу! Провалиться мне на месте! Какое отношение имеет щипанье моего лица к воскрешению Альтисидоры? Больно уж разохотились! Дульсинею очаровали, — и я должен бичевать себя для ее расколдования! Альтисидора померла от болезни, посланной ей Богом, — и, чтобы воскресить ее, надо мне дать двадцать четыре щелчка в нос, изрешетить мое тело уколами булавок и исщипать плечи до синяков! Приберегите эти штуки для других: я старый пес, и на меня такие приманки не действуют!
— Тогда ты умрешь! — воскликнул Радамант. — Смягчись, тигр! Смирись, надменный Немврод! Терпи и молчи, потому что от тебя не требуют невозможного. И не суйся рассуждать о трудностях нашей задачи. Ты получишь эти щелчки, претерпишь уколы и постонешь от щипков. Эй, слуги, исполняйте скорее мой приказ! Иначе, клянусь честью, вы у меня света не взвидите!
В эту минуту во дворе показалась процессия из шести дуэний, шедших гуськом; четыре из них были в очках, и у всех правые руки были подняты, а запястье обнажено на четыре пальца для того, чтобы руки казались длиннее согласно нынешней моде. Едва завидев их, Санчо взревел, как бык, и закричал:
— Пусть прикасается к моему лицу кто угодно, но только не дуэньи! Этого я ни за что не потерплю! Напустите на меня кошек, чтобы они исцарапали мне лицо, как это случилось в этом замке с моим господином; колите мне тело тонкими кинжалами; рвите мне плечи раскаленными щипцами, — я все вынесу терпеливо, чтобы услужить этим господам. Но чтобы ко мне прикоснулись дуэньи, этого я не допущу, хотя бы черти унесли меня.
Тут Дон Кихот тоже нарушил молчание и сказал Санчо:
— Терпи, сынок; удовлетвори этих сеньоров и возблагодари небо, вложившее в тебя такую силу, что своими муками ты расколдовываешь очарованных и воскрешаешь мертвых.
Дуэньи уже подошли к Санчо, который, смягчившись и смирившись, уселся поглубже в своем кресле и подставил свои щеки и подбородок первой из них; она ему дала преизрядный щелчок и тотчас затем сделала глубокий реверанс.
— Поменьше учтивости и поменьше притираний, сеньора дуэнья, — сказал Санчо, — ей-богу, от ваших рук несет медовым уксусом.
Словом, все дуэньи надавали ему щелчков, а от других слуг дома он получил щипки. Но то, чего Санчо не мог никак стерпеть, это уколы булавками; в бешенстве вскочил он с кресла и, схватив пылающий факел, находившийся около него, кинулся на дуэний и на своих палачей с криком:
— Прочь, слуги ада! Я не из бронзы, чтобы терпеть такие ужасные муки!
В эту минуту Альтисидора, должно быть, уставшая так долго лежать на спине, повернулась на бок; увидев это, все присутствующие почти разом воскликнули:
— Альтисидора ожила! Альтисидора жива!
Радамант попросил Санчо больше не сердиться, так как цель, которую преследовало его истязание, была уже достигнута.
Как только Дон Кихот увидел, что Альтисидора пошевелилась, он бросился на колени перед Санчо и воскликнул:
— О ты, не оруженосец, а возлюбленный сын мой, ныне настал час принять тебе несколько ударов, которые ты обещал нанести себе для расколдования Дульсинеи! Настал час, когда способность, в тебе заключенная, достигла высшей своей силы, чтобы принести желанные плоды!
На это Санчо ответил:
— Это, я вам скажу, из огня да в полымя; вот вам и оладьи с медом! Не хватает еще, чтобы после всех этих щелчков, щипков и уколов я занялся самобичеванием! Лучше возьмите сразу большой камень, привяжите его мне на шею и бросьте меня в колодец; право, это будет мне не тяжелее, чем служить козлом отпущения для исцеления чужих болезней. Оставьте меня в покое, а не то клянусь вам, я здесь такое устрою, что ни мне, ни вам не поздоровится.
Между тем Альтисидора присела на своем катафалке, и в ту же минуту раздались звуки гобоев, к которым присоединились флейты вместе с восклицаниями всех присутствующих:
— Да здравствует Альтисидора! Да здравствует!
Герцогская чета, Минос и Радамант поднялись со своих кресел и вместе с Дон Кихотом и Санчо направились к Альтисидоре, чтобы приветствовать ее и помочь спуститься с катафалка; а она, притворившись обессиленной, поклонилась герцогской чете и обоим королям и, искоса взглянув на Дон Кихота, сказала ему:
— Да простит тебе Бог, бездушный рыцарь, из-за чьей жестокости я пробыла на том свете, как мне кажется, более тысячи лет. А тебя, милосерднейший из всех живущих в мире оруженосцев, я благодарю за жизнь, которая вернулась ко мне. Считай с этого дня своими, друг мой Санчо, шесть рубашек, которые я дарю тебе, чтобы ты сделал из них себе полдюжины сорочек; если они и не все цельные, то, во всяком случае, все выстираны.
Санчо поцеловал ей руки, стоя на коленях, с колпаком в руке. Герцог велел принять от него колпак и вернуть ему шапку; с него сняли также огненную мантию и надели на него прежнее платье. Санчо стал умолять герцога оставить ему мантию и митру, которые ему хотелось увезти к себе домой и сохранить на память о таком невиданном происшествии. Герцогиня приказала отдать ему их, снова напомнив этим о своих дружеских чувствах к нему. Герцог велел прибрать двор и всем разойтись по комнатам, а Дон Кихота и Санчо отвести в уже знакомый им покой.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.