Глава LXVIII
о щетинистом приключении, случившемся с Дон Кихотом
Ночь была темная, хотя луна и находилась на небе, но, к сожалению, не в том месте, где ее можно было бы видеть, потому что иной раз сеньора Диана изволит отправляться к антиподам, оставляя горы во мраке и долины во тьме. Дон Кихот сосчитался с природой и заснул первым сном, не поддавшись, однако, второму, — в противоположность Санчо, у которого никогда не бывало второго сна, потому что сон его длился от ночи до утра, свидетельствуя этим о его добром здоровье и отсутствии забот. Между тем думы Дон Кихота совсем разогнали его сон; он разбудил Санчо и сказал ему:
— Меня удивляет, Санчо, твой беспечный характер; право, кажется, ты сделан из мрамора или из твердой бронзы, не способных ни к чувству, ни к движению. Я бодрствую, а ты себе спишь; я плачу — ты поешь песни; я изнуряю себя постом — ты с трудом шевелишься и еле дышишь, наевшись до отвалу. Доброму слуге подобает разделять страдания своего господина и томиться его горем, хотя бы из приличия. Взгляни на тишину этой ночи, на это уединение, приглашающие нас прервать сон и немного пободрствовать. Встань, ради Бога, и, отойдя немного в сторону, нанеси себе, с доброй охотой и мужественной решимостью, триста или четыреста ударов в счет тех, которые тебе полагаются для расколдования Дульсинеи. Прошу тебя об этом и умоляю, потому что не хочу, как в прошлый раз, вступать с тобой в рукопашную, помня, что рука у тебя тяжелая. А после того как ты постегаешь себя, мы проведем остаток ночи в пении; я буду петь о разлуке с моей милой, ты — о своем постоянстве, и этим мы положим начало той пастушеской жизни, которую будем вести у себя в деревне.
— Сеньор, — ответил Санчо, — я не монах, чтобы, прервав свой сон, вставать и заниматься истязанием плоти; а еще труднее, мне кажется, после ужасной боли от порки сразу перейти к музыке. Не мешайте мне, ваша милость, спать и не приставайте ко мне с этим бичеванием; не то я дам клятву, что никогда не прикоснусь даже к волоску на моем платье, не то что на теле.
— О черствая душа! О бессердечный оруженосец! Вот благодарность за хлеб, которым я кормил тебя, и за милости, которые я расточал и собирался еще расточать и впредь! Благодаря мне ты стал губернатором и благодаря мне питаешь надежду сделаться вскоре графом или получить другой, не менее высокий титул; и надежда эта сразу же исполнится, как только окончится этот год, потому что я post tenebras spero lucem 1.
— Не понимаю я таких слов, — ответил Санчо, — а знаю только одно: что покуда я сплю, то не знаю ни страха, ни надежд, ни трудов, ни блаженства; спасибо тому, кто изобрел сон — этот плащ, покрывающий все людские мысли, эту пищу, прогоняющую голод, эту воду, утоляющую жажду, этот огонь, согревающий стужу, этот холод, умеряющий жар, одним словом, эту единую для всех монету, которая все покупает, этот безмен и весы, выравнивающие вес короля и пастуха, мудреца и дуралея. Одно только мне не нравится в сне: говорят, что он очень смахивает на смерть и что между спящим и мертвецом невелика разница.
— Никогда еще, Санчо, — сказал Дон Кихот, — ты не произносил такой изящной речи; и это только подтверждает пословицу, которую ты любишь повторять: «не с тем, с кем родился, а с тем, с кем кормился».
— Ага, сеньор хозяин! — воскликнул Санчо. — Не я уж теперь нанизываю пословицы: они слетают с уст вашей милости сразу парочками, не хуже, чем у меня. Правда, разница в том, что ваши пословицы приходятся кстати, а мои — ни к селу ни к городу, но, как-никак, и те и другие — пословицы.
В эту минуту они услышали какой-то глухой шум и неприятные звуки, разносившиеся по окрестным долинам. Дон Кихот вскочил на ноги и схватился за меч, а Санчо залез под Серого и загородился с боков грудою доспехов и ослиным седлом; ибо слуга был настолько же испуган, насколько его господин взволнован. Шум все усиливался, приближаясь к двум оробевшим путникам, вернее сказать — к одному, так как мужество другого хорошо нам известно. А дело было в том, что несколько человек гнало в этот ночной час продавать на ярмарку шестьсот с лишним свиней, производивших своим визгом и хрюканьем такой шум, что Дон Кихот и Санчо, не понимавшие, откуда он происходит, были совсем оглушены. Огромное хрюкающее стадо налетело и, не выказав никакого уважения ни к Дон Кихоту, ни к Санчо, прошлось ногами по обоим, разрушив траншеи Санчо и опрокинув не только Дон Кихота, но еще и Росинанта впридачу. Своим стремительным набегом полчище нечистых хрюкающих привело в смятение и потоптало седло, доспехи, Серого, Росинанта, Санчо Пансу и Дон Кихота. Санчо кое-как поднялся с земли и попросил у своего господина меч, вознамерившись заколоть с полдюжины невежливых сеньор свиней, ибо он уже успел узнать их. Но Дон Кихот сказал:
— Оставь их, мой друг, этот позор послан мне в наказание за мой грех; и справедливая кара небес, постигающая побежденного странствующего рыцаря, состоит в том, что его грызут шакалы, жалят осы и топчут свиньи.
— Должно быть, и оруженосцев странствующих рыцарей постигает небесная кара, состоящая в том, что их кусают мухи, едят вши и терзает голод. Если бы мы, оруженосцы, были сыновьями странствующих рыцарей, которым мы служим, или их близкими родственниками, тогда пусть бы карали нас за их вину вплоть до четвертого поколения. Но что общего у Панс с Кихотами? Ну, да ладно, давайте приляжем где-нибудь и проспим остаток ночи, а как пошлет Бог утро, может быть, и дела наши поправятся.
— Спи, Санчо, — ответил Дон Кихот, — спи, ты, созданный для спанья; а я, созданный, чтобы бодрствовать, предамся в эти часы, отделяющие нас от дня, моей тоске и изолью ее в маленьком мадригале, который я сочинил на память прошлой ночью, когда ты и не подозревал об этом.
— Мне кажется, — сказал Санчо, — что тоска, которая выражается в сочинении стихов, не должна быть особенно тяжкой. Распевайте себе, ваша милость, сколько вам угодно; а я посплю, сколько мне удастся.
И тотчас же, отмерив себе на голой земле, сколько ему самому было угодно, он свернулся клубочком и заснул крепким сном, не тревожимый ни долгами, ни поручительствами, ни заботой. А Дон Кихот, прислонившись к стволу бука или пробкового дерева (Сид Амет Бененхели не дает здесь точных указаний), под аккомпанемент собственных вздохов запел:
Амур, едва представлю,
Как мучишь ты, жестокий и ужасный, —
И к смерти дух свой правлю,
Покончить с мукой думою всечасной.
Но, лишь коснусь предела,
Где пристань в буре тягостной готова, —
В миг радость овладела,
И жизнь крепчает, и живу я снова.
Вся жизнь — уничтоженье,
И только смерть вновь к жизни возвращает.
Вот странное явленье,
Что вместе смерть и жизнь мне посылает!
Каждую строчку он сопровождал множеством вздохов и обильными слезами, как человек, сердце которого раздирается горечью поражения и разлукой с милой.
Между тем наступил день, и солнечные лучи ударили в глаза Санчо, который, пробудившись, потянулся и расправил свои ленивые члены. Увидев, какое опустошение свиньи произвели в его запасах, он ругнул сначала их, а потом и кой-кого повыше. Затем господин и слуга снова пустились в путь и под вечер увидели человек десять всадников и четырех или пятерых пешеходов, направляющихся им навстречу. Сердце у Дон Кихота забилось, а у Санчо съежилось, потому что все эти люди были вооружены копьями и щитами, и вид у них был самый воинственный. Обратившись к Санчо, Дон Кихот сказал:
— Если бы мне было дозволено, Санчо, владеть оружием и руки мои не были связаны данным мною обещанием, то с этой ватагой, приближающейся к нам, я разделался бы, как с пирожками да печатными пряниками. Но может быть, это и не то, чего мы опасаемся.
В эту минуту всадники подъехали, не говоря ни слова, окружили Дон Кихота и, подняв копья, приставили их к его груди и спине, угрожая ему смертью. Один из пеших, приложив палец к губам в знак приказа молчать, схватил Росинанта за узду и отвел его с дороги. Остальные пешие, завладев Санчо и Серым, в глубочайшем молчании последовали за человеком, который вел Дон Кихота. Два или три раза пытался наш рыцарь спросить, куда его ведут и чего хотят от него; но едва он открывал для этого рот, ему запечатывали его остриями копий. То же самое происходило и с Санчо: всякий раз, как он пробовал заговорить, один из пеших колол его острой палкой, а заодно и Серого, словно и тот хотел говорить. Наступила ночь, все прибавили шагу, и страх обоих пленников еще усилился, тем более, что провожатые от времени до времени на них покрикивали:
— Живей, троглодиты!
— Молчать, варвары!
— Терпите, антропофаги!
— Не жалуйтесь, скифы! Не пяльте глаз, смертоносные Полифемы, кровожадные львы!
И они награждали их еще другими названиями в том же роде, оскорблявшими слух злополучного рыцаря и его слуги. Санчо все время бормотал себе под нос:
— Это мы — берберы, полипы и россомахи? Мы — львы, которым говорят: «проглоти-ка» и «кис-кис»? Мне совсем не нравятся эти прозвания: плохим ветром повеяло на нашу мякину! Все беды сразу на нас посыпались, словно палочные удары на собаку. Ох, кабы только одни удары принесло нам это злосчастное приключение!
— Дон Кихот ехал в полном недоумении, не в силах будучи разгадать, сколько он ни думал об этом, что означают оскорбительные прозвища, которыми их осыпали; одно было ясно, что ничего хорошего ждать не приходилось и что следовало готовиться к самому худшему. Наконец, уже около часа ночи, они подъехали к замку, который Дон Кихот сразу узнал: это был замок герцога, где они совсем недавно еще жили.
— Бог мой! — пробормотал Дон Кихот, когда сообразил, где он находится. — Что же это такое? Ведь в этом доме всегда царили радушие и обходительность; но, видно, для побежденных все хорошее сменяется плохим, а плохое — самым скверным.
Они въехали в парадный двор замка, так убранный и имевший такой вид, что изумление их еще усилилось, а страх удвоился, как это видно будет из следующей главы.
1
После мрака на свет уповаю (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.