Глава LXVII
о решении Дон Кихота сделаться пастухом и вести жизнь среди полей до истечения положенного ему года и о других происшествиях, поистине занятых и веселых
Если уже раньше, до своего поражения, Дон Кихот терзался множеством мыслей, то еще больше мучили они его после постигшей его невзгоды. Он стоял, как уже сказали, под деревом, и, словно мухи, слетающиеся на мед, его осаждали и жалили разные мысли: то он размышлял о снятии чар с Дульсинеи, то раздумывал о предстоявшем ему заточении. Тут подошел Санчо и стал расхваливать ему щедрость лакея Тосилоса.
— Неужели, Санчо, — воскликнул Дон Кихот, — ты еще до сих пор считаешь его настоящим лакеем? Должно быть, ты забыл, что сам видел изменение и превращение Дульсинеи в крестьянку, а Рыцаря Зеркал — в бакалавра Карраско? Ведь все это — дело преследующих меня волшебников? А теперь скажи: не спрашивал ли ты у человека, которого ты зовешь Тосилосом, что сталось с Альтисидорой? Оплакивала ли она мой отъезд или предала забвению любовные мысли, терзавшие ее в моем присутствии?
— Право, — ответил Санчо, — голова моя была занята, и у меня не было времени болтать о пустяках. Но вы-то, сеньор, — черт побери! — неужели ваша милость способна сейчас интересоваться чужими мыслями, да еще любовными?
— Пойми, Санчо, — ответил Дон Кихот, — что есть большая разница между тем, что делается из любви, и тем, что делается из благодарности. Рыцарь может быть равнодушным, но никак не может, строго говоря, быть бесчувственным. Ясно, что Альтисидора влюбилась в меня; она подарила мне три косынки, как ты помнишь; плакала, когда я уезжал; проклинала меня, корила, жаловалась — и все это, забыв всякий стыд, на глазах у людей: явное доказательство того, что она меня обожала; ибо гнев влюбленных всегда изливается в проклятиях. Я не мог подать ей никаких надежд и не мог одарить никакими сокровищами, ибо все мечты мои устремлены к Дульсинее, а сокровища странствующих рыцарей, подобно золоту бесенят, призрачны и обманчивы. Я могу одарить Альтисидору только памятью о ней, не идущею, однако, в ущерб памяти моей о Дульсинее, которой ты причиняешь великое зло тем, что откладываешь порку и бичевание твоего тела (пусть бы волки его пожрали!), желая лучше сберечь его для червей, чем воспользоваться им для спасения этой бедной сеньоры.
— Если уж говорить правду, сеньор, — сказал Санчо, — то я не понимаю, какая может быть связь между бичеванием моих ягодиц и расколдованием очарованных? Ведь это то же, что такой совет: «если у тебя болит голова, натри себе мазью коленки». По крайней мере, я могу побожиться, что ни в одной истории о странствующих рыцарях, которые ваша милость прочла, нигде не говорится о снятии чар посредством бичевания; но уж ладно, я отстегаю себя, когда у меня явится охота и подходящий случай задать себе порку.
— Дай Бог, — ответил Дон Кихот, — и да просветит тебя небо настолько, чтобы ты понял возложенную на тебя обязанность помочь моей сеньоре, которая вместе с тем и твоя, раз я — твой господин.
В этих беседах продолжали они свой путь, пока не прибыли на то самое место, где их опрокинули быки. Дон Кихот узнал его и сказал Санчо:
— Вот тот лужок, где мы встретились с разодетыми-пастушками и нарядными пастухами, пожелавшими создать и возродить здесь пастушескую Аркадию, — мысль столь необычайная, как и остроумная. И, если ты согласен со мной, я хотел бы, о Санчо, чтобы, в подражание им, мы тоже сделались пастухами, хотя бы на то время, которое я должен провести в уединении. Я куплю несколько овец и все прочие вещи, необходимые для пастушеской жизни, назовусь пастухом Кихотисом а ты пастухом Пансино, и мы будем бродить по горам, лесам и лугам, распевая тут, вздыхая там, утоляя жажду жидким хрусталем источников, прозрачных ручейков и многоводных рек. Дубы щедрою рукою отпустят нам свои сладчайшие плоды, крепчайшие стволы пробковых деревьев предложат нам сиденья, ивы — тень, розы — свой аромат, обширные луга — неисчислимыми цветами отливающие ковры, чистый и прозрачный воздух — свое дыхание, луна и звезды — свой свет, побеждающий ночную тьму, песни — удовольствие, слезы — отраду, Аполлон — стихи, любовь — вымыслы, которые сделают нас бессмертными и прославят не только в наши дни, но и в грядущих веках.
— Черт возьми, — вскричал Санчо, — вот такая жизнь мне по нраву и по вкусу! И я уверен, что стоит бакалавру Карраско и мастеру Николасу, цирюльнику, издали ее увидать, как им сразу же захочется приобщиться к ней и сделаться вместе с нами пастухами; да и нашего священника, чего доброго, тоже возьмет охота залезть в нашу овчарню: ведь он большой весельчак и любит приятные вещи.
— Это ты правильно заметил, — сказал Дон Кихот, — бакалавр Самсон Карраско, если он вступит в пастушеское звание, — а я уверен, что это он сделает, — может назваться пастухом Самсонино или Каррасконом, а цирюльник Николас — пастухом Микулосо, вроде того как наш старый Боска́н назвал себя Неморосо; для священника сразу не придумаю имени, но, пожалуй, взяв за основу его сан, мы можем назвать его пастухом Куриамбро. А найти имена для пастушек, в которых мы будем влюблены, нам так же легко, как нарвать груш с дерева; к тому же имя моей сеньоры одинаково подходит как для принцессы, так и для пастушки, так что мне незачем ломать голову, стараясь приискать лучшее, а для своей пастушки, Санчо, ты сам выберешь имя, какое пожелаешь.
— Я назову ее, — ответил Санчо, — не иначе, как Тересона, потому что это имя подойдет и к ее толщине и к настоящему имени — Тереса; и, прославляя ее в моих стихах, я обнаружу чистоту моих помыслов, потому что я не из тех, которые заглядываются на чужих жен; священнику, по-моему, не следует заводить пастушки, чтобы не подавать дурного примера; а если бакалавр захочет иметь даму, — это его частное дело.
— Ну и славно же, — воскликнул Дон Кихот, — мы заживем с тобой, Санчо! Сколько кларнетов, сколько саморских волынок, сколько тамбуринов, бубен и рабелей будут услаждать наш слух! И возможно, что к этой разнообразной музыке еще примешаются звуки альбогов! У нас будет почти полный подбор пастушеских инструментов.
— Что такое альбоги? — спросил Санчо. — Я никогда в жизни их не видел и даже названия такого не знаю.
— Альбоги, — сказал Дон Кихот, — это тарелки, похожие на бронзовые подсвечники: если ударять их друг о друга той стороной, где у них вогнутость и пустота, они издают звук, который, правда, не очень нежен и гармоничен, но все же не неприятен и вполне подходит к сельской простоте тамбурина и волынки. А название их — мавританского происхождения, как и у всех слов в нашем языке, начинающихся на al, например: almohaza, almorazar, alfombra, alguacil, alhucema, almacén, alcancía 1 и еще несколько им подобных; и только три мавританских слова в нашем языке оканчиваются на i, а именно: borceguí, zaguizamí и maravedí 2. А арабское происхождение слов alhelí и alfaquí 3 ясно как по их первому слогу, так и по окончанию. Все это я тебе рассказал между прочим и только потому, что эти вещи невольно мне припомнились при произнесении слова альбоги. Далее, нам весьма поможет, думается мне, блестяще справиться с нашим новым положением то, что я немножко поэт, как тебе известно, а бакалавр Самсон Карраско — тот уже поэт настоящий. О священнике ничего не могу сказать; но готов биться об заклад, что у него есть нюх и чутье к стихотворству; не сомневаюсь, что и маэсе Николас кое-что в этом деле смыслит, потому что все почти цирюльники бренчат на гитарах и поют песенки. Я буду оплакивать разлуку; ты станешь воспевать свое постоянство в любви, пастух Карраскон — холодность своей возлюбленной; священник Куриамбро сам подыщет подходящий ему предмет; словом, все устроится так, что лучше желать невозможно.
На это Санчо ответил:
— Я, сеньор, такой несчастный человек, что не дождаться мне, должно быть, этой прекрасной жизни. Ах, сколько деревянных ложек я наделал бы, если бы стал пастухом! Сколько бы у нас было клецок, сливок, венков и всякой пастушеской требухи! Тут уж, наверное, я бы прослыл если не умником, то большим ловкачом! Моя дочь Санчика приносила бы нам обед в поле. Впрочем, это дело опасное: потому что она недурна собой, а пастухи не все простачки, — есть между ними и лукавые, и я не хотел бы, чтобы, отправившись за шерстью, моя дочка вернулась сама остриженной; ведь любовные шашни и нечистые желания водятся одинаково и среди полей и в городах, забредая и в королевские дворцы и в пастушеские хижины, а убрать соблазн — и греха не будет; и чего глаз не видит, того и сердце не просит, и лучше вовремя перепрыгнуть через забор, чем потом кланяться попусту.
— Довольно пословиц, Санчо, — сказал Дон Кихот, — потому что любой из них вполне достаточно, чтобы пояснить твою мысль. Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не нагромождал так пословицы, а пользовался ими умеренно! Но советовать тебе что-нибудь — то же, что проповедовать в пустыне: «мать меня наказывает, а я себе, знай, волчок запускаю».
— А к вашей милости, — ответил Санчо, — можно применить поговорку: «сказала котлу сковорода: убирайся вон, черномазый». Вы меня укоряете за пословицы, а сами, ваша милость, так и нанизываете их парочками.
— Заметь, Санчо, — возразил Дон Кихот, — что я привожу пословицы кстати, и они подходят к тому, что сказал, как перстень к пальцу; а ты их притягиваешь за волосы и, можно сказать, не прилаживаешь, а силком загоняешь; я уже тебе говорил, если память мне не изменяет, что пословицы — это краткие изречения, извлеченные из опыта и размышления нашими древними мудрецами; но пословица, приведенная некстати, — просто-напросто чепуха, а не изречение. Но довольно об этом, и, так как уже надвигается ночь, свернем-ка мы с большой дороги и выберем местечко, где мы могли бы заночевать; а там видно будет, что Бог пошлет нам завтра.
Они отъехали от большой дороги и поздно и плохо поужинали, к превеликому огорчению Санчо, которому снова припомнились лишения, претерпеваемые странствующими рыцарями в лесах и горах, хотя они и сменяются иногда изобилием, как, например, в доме дона Диего де Миранда, на свадьбе богача Камачо или у дона Антонио Морено; но, рассудив, что ни тьма, ни день никогда не тянутся непрерывно, Санчо спокойно заснул в эту ночь, между тем как Дон Кихот провел ее в бдении.
1
Скребница, завтракать, ковер, полицейский-альгвасил, лаванда, магазин, шаровидный сосуд с узким горлышком (исп.).2
Сапог, лачуга, мараведи (исп.).3
Левкой и законовед (исп.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.