Глава LXVI
рассказывающая о том, о чем читатель прочтет, а слушатель услышит
Покидая Барселону, Дон Кихот обернулся, чтобы посмотреть на то место, где его сбросили с коня, и воскликнул:
— Здесь была Троя! Здесь моя злая судьба, а не трусость, похитила у меня приобретенную ранее славу; здесь Фортуна показала мне все свое непостоянство; здесь затмился блеск моих подвигов; короче говоря, здесь пала моя удача, чтобы никогда более не подняться!
Услышав это, Санчо сказал:
— Человеку мужественному, сеньор мой, столь же подобает быть терпеливым в бедствии, как и радостным в счастье, я сужу об этом по себе: когда я был губернатором, я чувствовал себя веселым, да и теперь не горюю, оказавшись пешим оруженосцем. Слышал я, что особа, называемая Фортуной, баба хмельная и взбалмошная, да притом еще слепая, так что она сама не видит, что делает, и не знает, кого она унижает и кого возвышает.
— Ты большой философ, Санчо, — ответил Дон Кихот, — и рассуждаешь очень разумно; не знаю, кто тебя научил этому. Замечу тебе, однако, что на свете нет Фортуны, и все, что в нем совершается хорошего или дурного, происходит не случайно, а по особому предопределению Неба, откуда и ведет начало поговорка: «каждый из нас кузнец своего счастья». Я тоже был кузнецом своего счастья; но при этом я не выказал должного благоразумия, вследствие чего моя самонадеянность довела меня до беды; ибо я должен был сообразить, что могучему и рослому коню Рыцаря Белой Луны не может противостоять мой тощий Росинант, и все же дерзнул принять бой; я сделал, что мог, и, однако, был вышиблен из седла; но, хотя я утратил честь, я не утратил и никогда не утрачу верности данному мною слову. Когда я был смелым и доблестным странствующим рыцарем, моя рука и мои подвиги ясно показывали, каковы мои дела, а теперь, когда я перешел на положение оседлого идальго, я покажу, что́ значит мое слово, выполнив взятое на себя обязательство. Итак, вперед, друг мой Санчо; мы проведем у себя дома год искуса и после этого заточения с новыми силами вернемся к военному ремеслу, от которого я никогда не откажусь.
— Сеньор, — сказал Санчо, — не очень-то это сладко шагать пешком, и у меня мало охоты делать большие переходы. Давайте, отряхнем с себя прах рыцарства и повесим эти доспехи на какое-нибудь дерево, и, когда я сяду на спину Серого и отделю ноги от земли, мы сможем совершать такие переходы, какие ваша милость пожелает и прикажет; но ждать, чтобы я, шлепая пешком, делал большие концы, — значит требовать от меня невозможного.
— Ты прав, Санчо, — сказал Дон Кихот; — повесим мои доспехи в виде трофея, а под ним или около них сделаем на деревьях такую же надпись, какая была начертана на таком же трофее Роланда:
...Коснуться их достоин
Лишь доблестью Роланду равный воин.
— Вот золотые слова, — промолвил Санчо, — и если бы Росинант не был нам нужен для путешествия, я бы предложил подвесить сюда и его.
— Нет, я не хочу отрекаться ни от него, ни от моих доспехов, — воскликнул Дон Кихот, — чтобы не сказали, что я плохо плачу за службу!
— Это вы правильно заметили, ваша милость, — сказал Санчо. — Умные люди говорят, что не следует казнить седло за вину осла; а так как во всем случившемся виновата ваша милость, то и наказывайте самого себя, а не вымещайте свой гнев ни на этих избитых и окровавленных доспехах, ни на кротком Росинанте, ни на моих нежных ногах, требуя, чтобы они шагали больше, чем им полагается.
В подобных речах и беседах прошел весь день, а за ним и следующие четыре, в продолжение которых Дон Кихот и Санчо не встретили никаких помех на своем пути. А на пятый день, зайдя в какое-то село, они увидели у дверей постоялого двора большую толпу людей, веселившихся по случаю праздника. И, когда Дон Кихот подъехал к ним, какой-то крестьянин громко сказал:
— Пусть один из этих сеньоров, которые только что приехали и не знают спорящих сторон, рассудит это дело с закладом.
— Я охотно это сделаю, — ответил Дон Кихот, — и решу его справедливо, если только смогу в нем разобраться.
— Вот как обстоит дело, почтенный сеньор, — сказал крестьянин. — Один из жителей нашего села, такой тучный, что он весит одиннадцать арроб, вызвал на состязание в беге своего соседа, весящего только пять арроб. По условию они должны пробежать расстояние в сто шагов, но при этом с одинаковым грузом; когда толстяка спросили, как же уравновесить груз, он предложил, чтобы противник его, весящий пять арроб, нагрузил на себя шесть арроб железа, так что тогда и толстяку и тощему придется тащить на себе одиннадцать арроб.
— Я не согласен, — вмешался тут Санчо, прежде чем Дон Кихот успел ответить. — Позвольте мне, который еще недавно, как всякому известно, был судьей и губернатором, разрешить ваши сомнения и изречь приговор.
— Говори, в добрый час, мой друг Санчо, — сказал Дон Кихот, — я ни на что сейчас не гожусь, до того мой ум встревожен и все мысли перепутались.
Получив это разрешение, Санчо заговорил, обращаясь к крестьянам, которые столпились вокруг него, разинув рты, в ожидании его приговора:
— Братцы, в том, чего требует толстяк, нет ни смысла, ни тени справедливости, потому что вызванному на бой, как все, должно быть, признают, принадлежит выбор оружия, и, значит, вызвавший не может навязать ему условие, которое ему помешает и не позволит победить. Поэтому мое решение таково: пусть толстяк, вызвавший тощего, подчистит, подскоблит, пригладит, подрежет и сократит себя в любом месте своего тела, по собственному своему выбору и желанию, так, чтобы убавить своего мяса на шесть арроб, и, когда в нем останется пять арроб веса, он сравняется по тяжести со своим противником, весящим пять арроб, и они смогут бежать на равных условиях.
— Черт побери! — вскричал один крестьянин, выслушав приговор Санчо. — Этот сеньор рассуждает, как святой, и решает дела, как каноник! Но только, наверное, толстяк не захочет снять с себя даже унции мяса, не то что шесть арроб.
— Тогда лучше всего им не бегать, — заявил другой крестьянин, — если тощий не хочет сомлеть под своим грузом, а толстяк — кромсать себя; пусть половина заклада пойдет на вино; отправимся, прах его побери, в хорошую таверну, пригласим этих сеньоров и точка!
— Благодарю вас, сеньоры, — сказал Дон Кихот, — но я не могу задерживаться здесь ни на минуту; печальные обстоятельства и грустные мысли заставляют меня быть невежливым и торопиться в путь.
И, пришпорив Росинанта, он проехал дальше, столь же удивив крестьян своей странной и примечательной внешностью, сколько Санчо, принятый ими за слугу рыцаря, удивил их своей мудростью. Один из крестьян воскликнул:
— Если слуга так умен, то каков же должен быть господин! Боюсь об заклад, что если они едут учиться в Саламанку, то не успеешь оглянуться, как они сделаются столичными алькальдами; надо только учиться, а все остальное — чепуха; да еще не мешает иметь протекцию и удачу, — и глядь, у тебя в руках жезл или епископская шапка на голове.
Эту ночь господин и слуга провели среди чистого поля, под открытым небом. На следующий день, продолжая свой путь, они повстречали пешехода с котомкой за плечами и с небольшим копьем или дротиком в руках, как это полагается пешему почтарю; приблизившись к Дон Кихоту, он ускорил шаги и, почти подбежав к нему, припал к его правой ноге, потому что выше он не мог достать, и воскликнул с выражением живейшей радости:
— Ах, сеньор мой Дон Кихот Ламанчский, вот-то обрадуется от души мой господин герцог, узнав, что ваша милость возвращается к нему в за́мок! Ведь он по-прежнему там живет с сеньорой герцогиней.
— Я вас не знаю, мой друг, — сказал Дон Кихот, — и не пойму, кто вы такой, если вы не скажете этого сами.
— Я, сеньор Дон Кихот, — ответил гонец, — Тосилос, лакей герцога, моего господина, не пожелавший биться с вашей милостью по поводу замужества дочери доньи Родригес.
— Бог мой! — воскликнул Дон Кихот. — Возможно ли, что вы — тот самый человек, которого мои враги-волшебники превратили, как вы выразились, в лакея, чтобы лишить меня славных плодов победы.
— Полноте, почтеннейший сеньор, — ответил почтарь, — здесь не было никакого колдовства и никаких превращений: я выехал на арену таким же лакеем Тосилосом, каким и покинул ее. Я просто захотел жениться без всякого боя, потому что девушка мне понравилась; но вышло иначе, чем я рассчитывал, потому что, едва ваша милость уехала из замка, как герцог, мой господин, велел всыпать мне сто палок за то, что я не исполнил наказа, полученного перед боем; все кончилось тем, что девушка поступила в монахини, донья Родригес уехала в Кастилию, а я сейчас иду в Барселону, чтобы вручить вице-королю пакет с письмами от моего господина. Если вашей милости угодно хлебнуть настоящего, хоть и тепловатого винца, у меня есть с собой тыквенная бутылка, наполненная отличной влагой, и несколько кусков трончонского сыра, способного вызвать и пробудить жажду, если она заснула.
— Принимаю ваше предложение, — заявил Санчо. — Долой всякие церемонии, милейший Тосилос, и давайте скорей ваше вино, наперекор и назло всем волшебникам.
— Я вижу, Санчо, — сказал Дон Кихот, — что ты величайший лакомка на свете и величайший тупица в мире, раз ты не понимаешь, что этот гонец очарован и есть лишь поддельный Тосилос. Оставайся здесь и насыщайся; а я поеду тихонько вперед, чтобы ты мог меня догнать.
Тосилос рассмеялся, извлек свою бутылку, вытащил сыр, достал хлебец, и вместе с Санчо они уселись на зеленой травке и в добром мире и согласии так усердно и старательно расправились со всем содержимым котомки, что напоследок даже облизали пакет с письмами, только потому, что от него пахло сыром. Тосилос сказал Санчо:
— По-моему, дружище Санчо, твой господин должен быть сумасшедшим.
— Должен! — вскричал Санчо. — Он никому ничего не должен; он за все расплачивается чистоганом, тем более, что его деньги — его безумие. Я это хорошо вижу и часто ему говорю. Да что толку? А особенно теперь, когда он совсем рехнулся потому, что его победил Рыцарь Белой Луны.
Тосилос попросил его рассказать, как это случилось, но Санчо ответил, что невежливо заставлять своего господина так долго ждать, а в другой раз, когда они встретятся, он ему все расскажет. И, стряхнув со своей одежды и с бороды крошки, он встал, простился с Тосилосом, погнал Серого и вскоре присоединился к Дон Кихоту, ожидавшему его под тенью дерева.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.