Глава LXV
где разъясняется, кто был Рыцарь Белой Луны, а также рассказывается об освобождении дон Грегорио и о других происшествиях
Дон Антонио Морено поехал вдогонку за Рыцарем Белой Луны, за которым, кроме того, последовала и которого почти что преследовала толпа мальчишек до тех пор, пока он не укрылся в одной из городских гостиниц. Желая узнать, кто этот незнакомец, дон Антонио вошел вслед за ним. Навстречу рыцарю вышел слуга, чтобы снять с него доспехи; рыцарь прошел в залу нижнего этажа, и туда же направился за ним дон Антонио, которому не терпелось узнать, кто это такой. Заметив, что посторонний кабальеро не отстает от него, Рыцарь Белой Луны сказал:
— Я вижу, сеньор, что вы пришли для того, чтобы узнать, кто я; и, так как мне незачем скрываться, я вам открою это с полнейшей правдивостью, пока слуга будет снимать с меня доспехи. Знайте, сеньор, что меня зовут бакалавр Самсон Карраско; я живу в том же селе, что и Дон Кихот Ламанчский, безумие и дурачества которого внушают глубокое сострадание всем, кто его знает, а один из тех, кого они особенно печалили, — это я; решив, что средство к его исцелению — это покой и возвращение домой на родину, я прибегнул к хитрости, чтобы заставить его вернуться, и три месяца тому назад я настиг его, нарядившись странствующим рыцарем, под именем Рыцаря Зеркал, с целью сразиться с ним и победить, не причиняя ему вреда, предварительно выставив условием поединка обязательство со стороны побежденного вполне отдаться на волю победителя; я собирался предъявить к нему требование (уже заранее считая его побежденным) вернуться к себе домой и не выезжать оттуда в течение года, полагая, что за это время он успеет излечиться; но судьба решила иначе, и не я его, а он меня победил, сбросив с лошади, вследствие чего мой замысел не осуществился; после этого он продолжал свой путь, а я вернулся домой побежденный, пристыженный и порядком пострадавший от своего падения; это, однако, не отбило у меня охоты еще раз попробовать отыскать его и победить, что сегодня мне и удалось сделать, как вы видели. И так как он строго соблюдает свои рыцарские законы, то я не сомневаюсь, что он сдержит данное мне слово. Вот как, сеньор, обстоит дело, и к сказанному мне больше нечего прибавить. Но только прошу вас, не выдавайте меня и не говорите Дон Кихоту, кто я такой, дабы исполнилось мое доброе намерение вернуть разум человеку, который обладает им в полнейшей мере, стоит лишь ему забыть на минуту свои рыцарские бредни.
— Ах, сеньор, — сказал дон Антонио, — да простит вам Бог тот ущерб, который вы наносите всему миру, стараясь вернуть рассудок самому занятному безумцу на свете! Неужели, сеньор, вам не ясно, что польза, могущая произойти от исцеления Дон Кихота, не сравнится с тем удовольствием, которое доставляют его безумства? Но мне думается, что, несмотря на все свое искусство, сеньор бакалавр окажется бессильным возвратить рассудок человеку, столь непоправимо безумному; боюсь погрешить против человеколюбия, но я бы очень желал, чтобы Дон Кихот никогда не исцелялся, потому что с возвращением к нему здоровья мы лишимся не только его чудачеств, но и острот его оруженосца Санчо Пансы, из которых любая может развеселить самого мрачного меланхолика. Но, несмотря на это, я буду молчать и ничего не скажу Дон Кихоту, так как желаю воочию убедиться в том, что все старания сеньора Карраско ни к чему не приведут.
На это бакалавр ответил, что дело безусловно налаживается и он рассчитывает на счастливый исход его; простившись с доном Антонио, предложившим ему свои всяческие услуги, он велел нагрузить свои доспехи на мула и на том самом коне, на котором бился с Дон Кихотом, уехал в тот же день из города и вернулся к себе домой, причем в пути с ним не случилось ничего, заслуживающего быть упомянутым в этой правдивой истории.
Дон Антонио передал вице-королю все, что Карраско ему рассказал, и вице-королю это весьма мало понравилось, так как возвращение Дон Кихота на родину заранее лишало огромного удовольствия всех тех, кто мог прослышать о его безумствах.
Шесть дней пролежал Дон Кихот в постели, печальный, унылый, мрачный и расстроенный, без конца вспоминая подробности своего злосчастного поражения. Пытаясь утешить его, Санчо ему говорил:
— Господин мой, поднимите голову, постарайтесь развеселиться и поблагодарите Небо за то, что, упав на землю, вы не сломали себе ни одного ребра; помните, ваша милость, что где найдешь, там и потеряешь, и не всегда на крючке висит окорок. Покажите фигу доктору (потому что для вашей болезни они вам не надобны) и вернитесь домой, бросив эти поиски приключений по неизвестным нам землям и городам; если толком рассудить, то в этом деле больше всего потерял я, хотя, правда, вашу милость здесь здорово потрепали. Ведь, побывав губернатором и утратив вкус к управлению, я не потерял еще охоты сделаться графом, а это никогда не исполнится потому, что ваша милость, бросив свое рыцарское занятие, теперь уже не сделается королем; и теперь всем моим надеждам суждено развеяться дымом.
— Молчи, Санчо, ведь ты знаешь, что моя ссылка и заточение продлятся только год, а после этого я снова вернусь к моему благородному занятию; и тогда уж я добуду себе королевство, а тебе графство.
— Пусть бы услышал вас Бог, а дьявол остался глух, — сказал Санчо — недаром говорится, что лучше хорошего ожидать, чем дрянью обладать.
В эту минуту вошел дон Антонио и с радостным видом воскликнул:
— Добрые вести, сеньор Дон Кихот! Дон Грегорио вместе с ренегатом, поехавшим за ним, прибыли в гавань! Да что я говорю — в гавань! Они уже у вице-короля и сейчас будут здесь!
Дон Кихот повеселел немного и сказал:
— Право, я готов сказать, что меня обрадовало бы, если бы вышло наоборот, потому что это заставило бы меня отправиться в Берберию, и там силою моей руки я освободил бы не только дона Грегорио, но и всех христиан, томящихся в плену. Но что я говорю, несчастный? Разве я не побежден, не сброшен с коня на землю? Не запрещено ли мне в продолжение года браться за оружие? Так что же я обещаю и чем хвастаю, когда мне больше пристало теперь орудовать прялкой, а не мечом?
— Бросьте об этом толковать, сеньор, — сказал Санчо. — Живи, живи, петушок, хоть на языке типунок! Сегодня ты, а завтра я; не стоит этим случайным стычкам и потасовкам придавать большое значение, потому что побитый сегодня завтра встанет, если только не вздумает по доброй воле лежать в постели; я хочу сказать, если он не раскиснет так, что не сможет собраться с духом для новых трудов. А теперь ваша милость, вставайте, чтобы принять дона Грегорио, судя по шуму в доме, он, наверное, уже пришел.
И это было так; после того как он совместно с ренегатом сделал доклад вице-королю обо всем, что с ним случилось на пути туда и обратно, дон Грегорио, желая скорее повидать Анну-Феликс, отправился с ренегатом к дону Антонио; и хотя в ту минуту, когда его увозили из Алжира, дон Грегорио был в женском платье, он обменялся одеждой на судне с одним пленником, который возвращался с ним вместе; но в каком бы платье он ни был, он вызывал всеобщее восхищение, сочувствие и готовность услужить, до того был красив этот юноша, на вид лет семнадцати или восемнадцати. Рикоте и его дочь вышли встретить его: отец — со слезами на глазах, дочь — со скромной сдержанностью. Они не бросились друг другу в объятия, ибо сильная любовь обычно застенчива в своих проявлениях. Все присутствующие больше всего дивились красоте дона Грегорио и Анны-Феликс, стоявших рядом. Молчание говорило за обоих влюбленных, и взорами, а не словами, поверяли они друг другу свои радостные и чистые мысли. Ренегат рассказал о способах и хитростях, примененных им для освобождения дона Грегорио, а тот рассказал о тех страхах, которым он подвергался, живя среди женщин, и все это он изложил кратко, без многословия, обнаружив этим свой ум, развитый не по летам. После этого Рикоте расплатился с ренегатом и гребцами, щедро вознаградив их. Ренегат воссоединился с церковью и снова вступил в ее лоно, через раскаяние и покаяние сделавшись вместо гнилого — здоровым и чистым членом ее.
Дня через два после этого вице-король завел с доном Антонио речь о том, как бы устроить так, чтобы Анне-Феликс и ее отцу не пришлось покидать Испанию, потому что, по их мнению, такую ревностную христианку с ее, видимо, благомыслящим отцом без всякого ущерба можно было оставить на родине. Дон Антонио вызвался похлопотать об этом в столице, так как ему нужно было по другим делам туда ехать, и высказал мысль, что при поддержке высоких лиц и с помощью подарков там можно преодолеть многие трудности.
— Нет, — сказал Рикоте, присутствовавший при этом разговоре, — тут не помогут ни высокие лица, ни подарки; потому что на великого дона Бернардино де Веласко, графа де Саласа́р, уполномоченного его величеством руководить нашим изгнанием, не действуют ни просьбы, ни обещания, ни подарки, ни зрелище человеческих страданий; ибо хоть и правда, что он соединяет правосудие с милосердием, однако, видя, что весь ствол нашего народа заражен и гниет, он лечит его каленым железом, а не смягчающей мазью; таким-то образом, с помощью благоразумия, проницательности, рвения и страха, ими внушаемого, он должным образом осуществляет эту тяжелую задачу, возложенную на его могучие плечи, не позволяя моим землякам всяческими усилиями, хитростями, уловками и обманами ослепить его глаза Аргуса; и он неусыпно следит, чтобы никто из наших не остался, укрывшись от его взора, и, как таящийся под землей корень, не породил бы затем ядовитых ростков и плодов в Испании, очистившейся и освободившейся от страха, в котором ее держало наше племя. Героическое решение принял Филипп Третий, и необычайную проявил он мудрость, доверив это дело дону Бернардино Веласко!
— Как бы там ни было, я сделаю в столице все возможное, — сказал дон Антонио, — а там будет видно, что Бог пошлет. Дон Грегорио поедет со мной, чтобы утешить своих родителей, которые, без сомнения, опечалены его исчезновением, а Анна-Феликс останется в моем доме с моей женой или проживет это время в монастыре; что же касается доброго Рикоте, то я уверен, что сеньор вице-король охотно приютит его у себя до тех пор, пока не выяснятся результаты моих хлопот.
Вице-король согласился на все эти предложения; но дон Грегорио, узнав, о чем идет речь, заявил, что ни за что не хочет и не согласен расстаться с доньей Анной-Феликс; однако, рассудив, что, повидавшись со своими родителями, он вскоре сможет вернуться к возлюбленной, он уступил общему желанию. Донья Анна-Феликс осталась у жены дона Антонио, а Рикоте — в доме вице-короля.
Наступил день отъезда дона Антонио, а еще через два дня — и Дон Кихота с Санчо Пансой, потому что ушибы, полученные при падении с коня, не позволили Дон Кихоту выехать раньше. Не мало было пролито слез, не мало бы вздохов, стонов и рыданий при расставании дона Грегорио с доньей Анной-Феликс. Рикоте предложил дону Грегорио на всякий случай тысячу эскудо, тот отказался и занял пять эскудо у дона Антонио, обещав вернуть их ему в столице. После этого они уехали, а вскоре затем, как мы уже сказали, отбыли и Дон Кихот с Санчо; Дон Кихот — без оружия, в дорожном платье, а Санчо — пешком, потому что на Серого были навьючены доспехи.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.