Глава XXVI
повествующая о дальнейших любовных подвигах Дон Кихота в Сьерра-Морене
Возвращаясь к повествованию о том, что делал Рыцарь Печального Образа, оставшись один, наша история сообщает, что, когда Дон Кихот, одетый от головы до пояса и голый от пояса до пят, кончил свои кувыркания и прыжки и заметил, что Санчо, не пожелав присутствовать при дальнейших безумствах, уже уехал, он взобрался на вершину высокой скалы и принялся думать о том, о чем уже он думал множество раз, хоть и не мог он до сих пор прийти к какому-нибудь решению, а именно, что лучше и полезнее: подражать ли Роланду в его бешеном неистовстве или Амадису в меланхолическом безумии? Рассуждая с самим собой, он сказал:
— Все говорят, что Роланд был добрым и отважным рыцарем, но в этом нет ничего удивительного, ибо, в конце концов, он был очарован, и убить его можно было не иначе, как вонзив ему простую булавку в пятку, а он всегда носил сапоги с семью железными подметками. И, тем не менее, никакие хитрости ему не помогли, так как Бернардо дель Карпио их разгадал и в Ронсевале задушил его в своих объятиях. Но оставим в стороне его храбрость, а рассмотрим теперь, как он потерял рассудок; несомненно, он сошел с ума, когда увидел у источника следы и пастух сообщил ему, что Анджелика более двух раз в послеполуденное время спала с Медором, курчавым мавром, пажом Аграманта. Если он решил, что это правда и что его дама нанесла ему такое оскорбление, так что ж тут особенного, что он сошел с ума? Но как же мне подражать его безумству, если у меня нет к тому подобных оснований? Ведь я могу поклясться, что моя Дульсинея Тобосская во все дни своей жизни и в глаза не видывала живого мавра в его настоящем наряде и что она так же невинна, как мать, которая ее родила. Я бы причинил ей явную обиду, если бы усомнился в этом и стал бы безумствовать в том же роде, как и неистовый Роланд. С другой стороны, я знаю, что Амадис Галльский, не теряя рассудка и не совершая никаких безумств, прославился своей влюбленностью, как никто на свете; ибо в истории его говорится, что, когда его отвергла сеньора Ориана, повелев ему не появляться ей на глаза, пока не будет на то ее воли, он, в сопровождении одного отшельника, удалился на Пенья Побре и, поручив свою душу Богу, исходил там слезами, пока небо не сжалилось над его великой скорбью и печалью. Если все это правда (что несомненно), то для чего же мне брать на себя труд раздеваться донага и терзать эти деревья, не сделавшие мне никакого зла? Для чего мне мутить ясную воду этих ручьев, которые напоят меня, когда мне захочется? Да здравствует память Амадиса и да последует по мере возможности его примеру Дон Кихот Ламанчский, о котором скажут то же, что говорят о другом герое: «великих дел он не свершил, но умер, к ним стремясь душою». Правда, моя Дульсинея не отвергла и не презрела меня, но разве, как я уже сказал, мне не достаточно того, что я с нею разлучен? Итак, вперед и за работу; а вы, деянья Амадиса, придите мне на память и научите меня, с чего мне начать, подражая вам. Да, я припоминаю: он больше всего молился, поручая себя Богу. Только как быть с четками, которых мне недостает?
Однако он быстро придумал, как изготовить четки: оторвав широкую полосу от подола своей рубашки, болтавшейся у него по ногам, он сделал на ней одиннадцать узелков, один из которых был покрупнее остальных, и получились четки, которых ему хватило на миллионы Ave Maria, прочитанных им за все время, пока он там находился. Одно только его смущало — что негде было найти отшельника, который бы исповедал и утешил его. Так проводил он время, разгуливая по лужку и сочиняя стихи либо по поводу своей печали, либо во славу Дульсинеи; он вырезывал их на коре деревьев и чертил на мелком песке. Но когда нашего рыцаря разыскали, из всех этих стихов уцелели и могли быть разобраны только следующие:
Дерева, растенья, травы,
Что вокруг меня стоите
Зелены, широкоглавы,
Коль не трудно, о, внемлите
Песням жалобной отравы!
Пусть не даст забот к заботам
Вам печаль моя: ну где ей!
Чтоб сравниться с вами счетом
Слезы льются Дон Кихотом,
Разлученным с Дульсинеей
Из Тобосо.
Местность дикая, пустая,
Цвет любовников куда
Загнала жестокость злая,
Чтобы бремя нес труда,
Почему, и сам не зная!
Треплется во всю Эротом,
Терпит и спиной, и шеей,
Так что впрямь водоворотом
Слезы льются Дон Кихотом,
Разлученным с Дульсинеей
Из Тобосо.
Он, искавши приключенья
В тесной диких скал утробе
Клял суровое презренье,
Очутился же в трущобе,
Встретив только злоключенья.
Ведь Амур, глухой ко льготам,
Нас бичом, не портупеей,
Так хватил, что уж чего там!
Слезы льются Дон Кихотом,
Разлученным с Дульсинеей
Из Тобосо.
Эта прибавка слов из Тобосо к имени Дульсинеи немало насмешила прочитавших эти стихи, ибо они представляли себе, что Дон Кихот, должно быть, воображал, что его куплеты будут непонятны, если он назовет свою даму просто Дульсинеей без прибавления из Тобосо. Это предположение оказалось правильным, так как впоследствии он сам в этом признался. Он написал еще много других стихов, но, как мы уже сказали, только эти три куплета удалось разобрать и прочесть целиком. Так он и проводил время: сочинял стихи, вздыхал и взывал к фавнам и сильванам этих лесов, к нимфам ручьев, к жалобному и влажному Эхо, умоляя их услышать его, ответить и утешить; а также искал он разных трав, чтобы поддержать свои силы до возвращения Санчо, — и если бы тот вернулся не через три дня, а через три недели, он нашел бы Рыцаря Печального Образа столь изменившимся, что и сама мать, произведшая его на свет, не узнала бы его.
А теперь оставим его, поглощенного стихами и воздыханиями, и расскажем о том, что случилось с Санчо Пансой во время его посольства. Выехав на проезжую дорогу, Санчо стал разыскивать путь в Тобосо и на другой день подъехал к постоялому двору, где некогда постигла его неприятность с подкидыванием на одеяле. Едва он завидел его, как почувствовал себя опять порхающим в воздухе, и потому ему не захотелось заезжать туда, хотя и следовало как будто это сделать: время было обеденное, а ему страх хотелось съесть чего-нибудь горячего, так как уже долгое время он ел одно холодное.
Эта необходимость заставила его подъехать к воротам, но он все колебался, входить ему ли не входить; а пока он об этом раздумывал, из постоялого двора вышли два человека, которые тотчас же его узнали, и один из них сказал другому:
— Скажите-ка, сеньор, лиценциат, этот верховой — не Санчо Панса ли, про которого экономка нашего искателя приключений говорила, что он отправился со своим господином в качестве оруженосца?
— Да, он самый, — ответил лиценциат, — и сидит он на лошади нашего Дон Кихота.
Им нетрудно было узнать Санчо Пансу, ибо это были священник и цирюльник из одной с ним деревни — те самые, которые произвели обследование библиотеки Дон Кихота и суд над книгами. А узнав Санчо Пансу и Росинанта, они приблизились, желая получить сведения о Дон Кихоте, и священник, окликнув Санчо Пансу по имени, сказал:
— Друг Санчо Панса, где ваш господин?
Санчо Панса тоже немедленно их узнал, но решил скрыть, в каком месте и в каком положении остался его господин; поэтому он ответил, что господин его занят кое-где одним делом величайшей важности, а каким, он сказать не может, хоть вырви они ему глаза.
— Нет, нет, Санчо Панса, — сказал цирюльник, — если вы нам не скажете, где он находится, мы подумаем — да, впрочем, уже и сейчас подумали, — что вы его убили и ограбили, раз вы едете верхом на его лошади. Верните нам хозяина этой клячи, или вам придется плохо.
— Нечего вам мне угрожать; не такой я человек, чтобы кого-нибудь убить или ограбить; пускай себе каждый помирает, когда ему на роду написано или когда это угодно Господу Богу. Мой господин остался в горах и там в полное свое удовольствие предается покаянию.
И тут же без передышки и без остановки он рассказал им, в каком виде остался Дон Кихот и какие с ним случились приключения; затем прибавил, что он везет письмо к сеньоре Дульсинее Тобосской, дочери Лоренсо Корчуэло, в которую его господин влюблен по самые уши. Священник и цирюльник были удивлены рассказом Санчо Пансы; хотя они и знали о безумии Дон Кихота, как знали и то, какого рода это безумие, а все-таки каждый раз, как они о нем слышали, удивлялись заново. Они попросили Санчо Пансу показать им письмо Дон Кихота к Дульсинее Тобосской. Тот ответил, что оно находится в записной книжке и что ему велено перебелить его на лист бумаги в первом же местечке, куда он приедет; на это священник отвечал, что, если только Санчо покажет ему письмо, он перепишет его очень красивым почерком. Санчо Панса сунул руку за пазуху, чтобы достать записную книжку, но не нашел ее, да и не нашел бы, если бы даже искал ее до сегодняшнего дня, так как книжка осталась у Дон Кихота: тот позабыл ее передать, а Санчо и в голову не пришло самому ее спросить.
Не находя записной книжки, Санчо смертельно побледнел и поспешно стал шарить по всем карманам. Убедившись, что книжки нет, он, не долго думая, вцепился себе обеими руками в бороду, вырвал половину ее, а затем быстро и без передышки надавал себе с полдюжины ударов кулаками по лицу и по носу, пока, наконец, из носу у него не потекла кровь. Увидев это, священник и цирюльник спросили, что с ним такое приключилось и за что он себя так казнит.
— Что со мной приключилось? — ответил Санчо. — А то приключилось, что я в одну минуту из-под самого носа упустил трех ослят, из которых каждый стоит целого замка.
— Что это значит? — спросил цирюльник.
— Я потерял записную книжку, — сказал Санчо, — где было письмо к Дульсинее и расписка за подписью моего господина, в которой он велит своей племяннице из четырех или пяти ослят, ему принадлежащих, выдать мне трех.
И тут он рассказал им о потере Серого. Священник его утешил и сказал, что, когда разыщется его господин, он уговорит его подтвердить свое обещание и еще раз написать расписку, но только на отдельном листе, как это водится и полагается, ибо документы, внесенные в записные книжки, никогда не принимаются и не оплачиваются.
После этого Санчо успокоился и заявил, что раз дело обстоит так, то потеря письма к Дульсинее не очень его огорчает, так как он знает его почти наизусть и может продиктовать, где и когда понадобится.
— Ну, так скажите его нам, Санчо, — попросил цирюльник, — а мы его запишем.
Санчо Панса принялся почесывать голову, чтобы извлечь из своей памяти содержание письма, и долго переминался с ноги на ногу; он поглядывал то на землю, то на небо, изгрыз полногтя на одном пальце и, наконец, порядком помучив слушателей, ожидавших, что такое он скажет, после длиннейшей паузы сказал:
— Черт меня побери совсем, сеньор лиценциат, никак не могу припомнить этого дьявольского письма; знаю только, что начиналось оно так: «Высокая и вместительная сеньора».
— Не может быть, чтобы «вместительная», — возразил цирюльник. — Должно быть, он написал «владетельная» или «властительная».
— Так оно и есть, — согласился Санчо. — А дальше, помнится мне, говорилось: «драный и бессонный, изъязвленный целует руки вашей милости, жестокая и безвестная красавица», и еще что-то дальше по поводу здоровья и болезней, которых он ей желает, — очень хорошо все было расписано, а в конце стояло: «Ваш по гроб Рыцарь Печального Образа».
Священника и цирюльника немало позабавила хорошая память Санчо Пансы; они расхвалили его и попросили повторить письмо еще два раза для того, чтобы запомнить его наизусть и в свое время записать. Санчо повторил его еще три раза и снова наговорил три короба разной чуши. Затем он рассказал о делах своего господина; но о подбрасыванье на одеяле, случившемся с его собственной персоной на этом постоялом дворе, куда ему неохота было теперь заходить, он не сказал ни слова. Под конец он сообщил, что в случае благоприятного ответа сеньоры Дульсинеи Тобосской его господин решил приложить все усилия, чтобы сделаться императором или по меньшей мере монархом, — так уж они между собой порешили, — и что дело это совсем не трудное, если принять во внимание доблесть Дон Кихота и мощь его руки. А как только это случится, он женит его (к тому времени Санчо овдовеет, ведь иначе и быть не может) и в жены ему даст какую-нибудь фрейлину императрицы, наследницу богатых и обширных поместий на твердой земле, без всяких островов или островков, которые ему уж очень не по вкусу. Все это Санчо рассказывал с величайшей невозмутимостью, от времени до времени прочищая себе нос, и с таким дурацким видом, что священник и цирюльник снова изумились и подумали: каково же должно было быть безумие Дон Кихота, если и этот бедняк заразился им и спятил с ума! Они решили не утруждать себя, объясняя Санчо его заблуждение, ибо рассудили, что не стоит его разубеждать, раз совесть его чиста: им же будет забавнее слушать его вздорные разглагольствования. Поэтому они посоветовали ему молить Бога о здоровье Дон Кихота и прибавили, что намерение его господина сделаться в будущем императором — дело исполнимое и возможное, не говоря уже о том, что его могут возвести в сан архиепископа или в другой равный этому чин. На это Санчо ответил:
— Сеньор, а ежели Фортуна повернет дело так, что моему господину вздумается стать не императором, а архиепископом, то хотелось бы мне знать: что странствующие архиепископы обычно жалуют своим оруженосцам?
— Обычно они жалуют им, — ответил священник, — какой-нибудь бенефиций, должность священника или ризничего: это приносит хороший годовой доход, не считая вознаграждения за требы, которые дают не меньше того.
— Но для этого необходимо, — возразил Санчо, — чтобы оруженосец не был женат и чтобы он по меньшей мере умел прислуживать во время мессы; а ежели так, то горе мне несчастному: я женат и не знаю даже первой буквы в азбуке! Что со мной будет, если господину моему взбредет в голову сделаться архиепископом, а не императором, по примеру и обычаю странствующих рыцарей?
— Не тревожьтесь, друг мой Санчо, — сказал цирюльник, — мы упросим вашего господина, дадим ему добрый совет и поставим на вид, что ежели он сделается не императором, а архиепископом, то этим он возьмет грех на свою совесть; да первое ему ведь и легче, ибо у него больше военной доблести, чем учености.
— Да и мне так казалось, — ответил Санчо, — хотя должен я вам сказать, что у него ко всему есть способности. А я вот что надумал: буду молить Господа Бога, чтобы он вывел его на такую дорогу, где бы он мог и сам отличиться и меня осыпать великими милостями.
— Вы говорите разумно, — сказал священник, — и поступаете как добрый христианин. Ну, а теперь нам нужно действовать — принять меры, чтобы поскорей освободить вашего господина от бесполезного покаяния, которому, по вашим словам, он предается. И, чтобы обдумать наш образ действий и закусить, — ибо час уже поздний, — давайте зайдем на постоялый двор.
Санчо ответил, что они могут войти, а он подождет их снаружи и потом объяснит, почему он не пожелал войти и почему это ему не подходит; но он их попросил вынести ему поесть чего-нибудь горячего и кстати прихватить овса для Росинанта. Они расстались с ним и вошли в гостиницу, и через несколько минут цирюльник вынес ему еду. Друзья наши долго между собой обсуждали, что бы им такое предпринять, чтобы достичь желанной цели, и, наконец, священнику пришла в голову мысль вполне во вкусе Дон Кихота и весьма подходящая к их затее: он объявил цирюльнику, что надумал переодеться странствующей девицей, цирюльник же должен был постараться изображать собой оруженосца; и в таком виде они отправятся в горы к Дон Кихоту. Священник притворится оскорбленной и обездоленной девицей и попросит Дон Кихота оказать ей милость, в которой тот, как доблестный странствующий рыцарь, не сможет ей отказать; а милость эта будет заключаться в том, чтобы Дон Кихот последовал за ней повсюду, куда ей будет угодно его повести, и отомстил за обиду, нанесенную ей одним злым рыцарем. При этом она попросит позволения не снимать маски и не отвечать на расспросы, пока обида злого рыцаря не будет отомщена. Священник был уверен, что Дон Кихот при этих условиях пойдет на все, и таким способом они уведут его оттуда, доставят на родину и там подумают, нет ли какого-нибудь лекарства против его необычайного помешательства.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.