⟨Третья часть «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского»⟩
Глава XV
в которой рассказывается о злосчастном приключении, постигшем Дон Кихота благодаря встрече с жестокосердыми янгуэсцами
Мудрый Сид Амет Бененхели рассказывает, что, простившись со своими хозяевами и всеми присутствовавшими на похоронах пастуха Хризостома, Дон Кихот и его оруженосец направились в тот лес, куда, на их глазах, устремилась пастушка Марсела. Проведя там более двух часов в поисках ее по всем направлениям и нигде не найдя ее, они очутились на зеленом лужке, возле которого протекал мирный и прохладный ручеек, весьма привлекший их и побудивший расположиться там на полуденный отдых, время которого как раз подошло. Дон Кихот и Санчо спешились и, предоставив ослу и Росинанту всласть пастись на густой траве, покрывавшей лужок, взялись за свою дорожную сумку, — и, не считаясь чинами, в добром мире и согласии, господин и слуга принялись уплетать то, что в ней нашлось.
Санчо не позаботился спутать ноги Росинанту, считая его таким смирным и добронравным, что все кобылицы кордовского загона не могли бы, кажется, смутить его покой. Однако судьба да, видно, и дьявол (который не всегда дремлет) устроили так, что в долинке этой пасся табун галисийских кобыл под надзором нескольких янгуэсских погонщиков, имеющих обыкновение делать привал со своими лошадьми в местах и уголках, изобилующих травой и водою, почему и местечко, где расположился Дон Кихот, показалось им подходящим. Случилось так, что Росинанту взбрела на ум охота приволокнуться за сеньорами кобылицами; едва он их почуял, как, позабыв свой нрав и обычай и не спрашивая позволения у своего хозяина, он направился к ним щегольской рысцой заявить о своей потребности. Но кобылы, видимо, больше нуждавшиеся в пастбище, чем в ином, встретили его ударами копыт и укусами; в один миг разорвали они ему подпругу, и Росинант остался без седла, совсем нагишом. Но еще горше пришлось ему от погонщиков, которые, увидев его покушение на кобыл, устремились на него с дубинками и так его отделали, что он свалился на землю полумертвый. Тем временем Дон Кихот и Санчо, увидев избиение Росинанта, подбежали запыхавшись.
— Сразу видно, друг Санчо, — сказал Дон Кихот, — что это не рыцари, а низкие людишки, жалкий сброд. Говорю я это к тому, что ты вполне можешь помочь мне отомстить по заслугам за оскорбление, нанесенное ими на наших глазах Росинанту.
— Какая тут к черту месть, — ответил Санчо, — когда их больше двадцати, а нас всего двое, чтобы не сказать полтора?
— Я один стою сотни, — сказал Дон Кихот.
И, не тратя лишних слов, он обнажил свой меч и набросился на янгуэсцев. Подстрекаемый и воспламеняемый примером своего господина, то же сделал и Санчо Панса. Дон Кихот сразу обрушился на одного из погонщиков и разрубил на нем кожаное полукафтанье вместе с изрядной долей плеча.
Янгуэсцы, видя, что их избивают два человека, между тем как их самих так много, взялись за дубинки и, окружив двух своих противников, принялись осыпать их ударами с замечательной ловкостью и усердием. Надо вам сказать, что со второго же удара Санчо свалился на землю, равно как и Дон Кихот, которому мало помогли все его искусство и мужество; и судьбе было угодно, чтобы он упал к ногам Росинанта, который так и не подымался: хороший пример того, с каким бешенством работают дубины в руках разъяренных крестьян. Увидев затем, что они наделали, янгуэсцы с величайшей поспешностью навьючили своих кобыл и двинулись в дальнейший путь, оставив двух искателей приключений в весьма плачевном положении и в еще худшем состоянии духа.
Первый очнулся Санчо Панса. Увидев себя лежащим рядом со своим господином, он произнес слабым голосом:
— Сеньор Дон Кихот! А, сеньор Дон Кихот?
— Что ты хочешь, братец Санчо? — сказал Дон Кихот таким же расслабленным и скорбным голосом.
— Я хотел бы, если это возможно, — ответил Санчо Панса, — чтобы ваша милость дала мне два глотка бальзама Ферта Бласа, если только он у вас под рукой; может быть, он так же помогает при переломах костей, как и от ран.
— Увы! — воскликнул Дон Кихот. — Если б он был у нас, чего бы осталось нам желать! Но клянусь тебе, Санчо Панса, честью странствующего рыцаря, что не пройдет и двух дней, — если только судьба не воспротивится, — как я добуду его, или у меня отнимутся руки.
— А как полагает ваша милость, когда у нас починятся ноги? — спросил Санчо Панса.
— О себе я скажу, — отвечал избитый рыцарь, — что не могу определить срока. Но во всем случившемся виноват только я один: не следовало мне обнажать меч против людей, которые не такие же посвященные рыцари, как я сам. И потому, думается мне, в наказанье за это нарушение рыцарских законов и допустил Бог сражений, что на меня обрушилась эта кара. Да, Санчо Панса, запомни хорошенько, что я тебе скажу, потому что это послужит нам обоим на пользу: как только завидишь, что подобная сволочь чинит нам обиду, не жди, чтобы я обнажил против них мой меч, а хватайся скорее за свой и карай их, как тебе вздумается; ибо, если на выручку и подмогу им явятся рыцари, тогда уж я сумею тебя защитить и разделаться с ними как следует: ведь ты из тысячи примеров и случаев мог убедиться, как велика мощь моей доблестной руки.
Вот как возгордился бедный наш сеньор после победы своей над храбрым бискайцем! Но Санчо Панса был другого мнения, чем его господин, и потому, вместо того чтобы промолчать, он ответил:
— Сеньор, я человек смирный, кроткий, миролюбивый и готов стерпеть любую обиду, потому что у меня есть жена и дети, которых надо прокормить и поставить на ноги. Потому, с разрешения вашей милости, — так как самому мне не дано на это власти, — я ни в коем случае не подниму меча ни на простолюдина, ни на рыцаря и начиная с этой минуты наперед прощаю пред лицом Бога все обиды, которые мне учинили или впредь учинят, кто бы ни был мой обидчик, знатный человек или простой, богач или бедняк, идальго или из податного сословия, словом, какого бы ни был он звания и положения.
Услышав это, его господин сказал:
— Хотел бы я, чтобы у меня хватило сил долго говорить и чтобы боль в этом ребре несколько утихла и не мешала мне объяснить тебе, Панса, в какое заблуждение ты впал. Слушай, грешник: если б ветер судьбы, доселе нам столь противный, вдруг сменился попутным и, надув паруса наших желаний, без помех и невзгод пригнал нас в гавань одного из тех островов, который я обещал тебе, — что бы было с тобой, если бы, завоевав его, я тебе его отдал? Ведь, пожалуй, ты все дело погубишь, раз, не будучи рыцарем, не хочешь им стать, не хочешь проявить доблесть, стараясь мстить за обиды и защищать свои владения. Ибо ты должен знать, что во вновь завоеванных королевствах и областях умы жителей никогда не бывают столь спокойны и преданы новому повелителю, чтобы можно было не опасаться волнений с целью еще раз переменить власть и попытать, как говорится, счастья. И потому новому повелителю необходимы уменье владеть собой и мужество, чтобы нападать или защищаться, смотря по обстоятельствам.
— В нынешних обстоятельствах, — ответил Санчо, — очень бы хотел я обладать тем уменьем и мужеством, о которых говорит ваша милость; но, клянусь честью бедняка, я больше сейчас нуждаюсь в припарках, чем в поучениях. Попытайтесь, сеньор, не удастся ли нам встать на ноги, и давайте поможем подняться Росинанту, хотя он этого и не заслуживает, так как именно он — причина нашего избиения. Никогда не ждал я этого от Росинанта, которого считал таким же целомудренным и миролюбивым, как я сам. Правду говорят, что не так-то просто раскусить своего ближнего и что нет на свете ничего верного. Кто бы ожидал, что за блистательными ударами меча, которыми вы наградили того несчастного странствующего рыцаря, так быстро последует град палочных ударов, обрушившийся на наши плечи!
— Твои-то, Санчо, — сказал Дон Кихот, — привыкли к таким невзгодам, а моим, приученным к синабафе и тонкому голландскому полотну, конечно, пришлось хуже от такой напасти. И если бы я не думал, — да что я говорю! — если бы не знал наверняка, что все эти невзгоды сопряжены с воинским делом, я бы на месте умер от досады.
На это оруженосец ответил:
— Раз уж, сеньор, урожай таких бед неизбежен в рыцарском деле, то скажите мне на милость, сыплются ли они все время понемножку или для них есть какие-то положенные сроки? Потому что, думается мне, после еще двух таких жатв мы окажемся непригодными для третьей, если только Господь Бог, по бесконечной милости своей, не придет нам на помощь.
— Знай, друг мой Санчо, — ответил Дон Кихот, — что жизнь странствующих рыцарей подвержена тысяче опасностей и злоключений, но зато каждый из них может надеяться в любую минуту сделаться королем или императором, как это показывает судьба многих рыцарей, история которых мне доподлинно известна. И я бы тебе рассказал, если бы только боль мне не мешала, как некоторые из них одной лишь доблестью своей руки достигли этого высокого положения, хотя и до этого и впоследствии претерпевали великие страдания и злоключения. Так, например, доблестный Амадис Галльский очутился однажды во власти своего смертельного врага, волшебника Аркалая, который, как это достоверно известно, захватив его и привязав к столбу посреди двора, дал ему более двухсот ударов уздой своего коня. А другой, безымянный и заслуживающий большого доверия, сочинитель рассказывает, как Рыцарь Феба провалился в западню, разверзшуюся у него под ногами в одном замке, и оказался в глубоком подземелье, где его, связанного по рукам и по ногам, угостили промывательным из ледяной воды с песком, отчего он едва не протянул ноги; и если бы на помощь бедному рыцарю не явился один мудрец, большой его приятель, то, наверное, пришел бы ему конец. Так что и я готов потерпеть вместе с этими благородными людьми, ибо несчастья, которые они испытали, много превосходят изведанные нами. Знай, Санчо, что раны, нанесенные случайно подвернувшимися под руку орудиями, не считаются позорными. На этот счет имеется ясное указание в правилах о поединках, где говорится: «если сапожник ударит другого колодкой, которую держит в руке, то, хотя колодка эта сделана из дерева, нельзя считать, что тот, кого ударили ею, избит палкой». Говорю я это к тому, чтобы ты не вообразил, что если нас побили в этой схватке, то пострадала наша честь, — ибо оружие, которое было в руках у этих людей и которым они нас побили, — всего лишь простые дубины, и ни у одного из них, насколько мне помнится, не было при себе ни меча, ни шпаги, ни кинжала.
— У меня не было времени рассмотреть, — ответил Санчо, — потому что, едва я взялся за свою тисону, как они уже благословили меня своими палицами так, что у меня свет померк в глазах и ноги подкосились, и сразу свалили меня на том месте, где я сейчас лежу; так что у меня никакой охоты нет думать о том, пострадала ли моя честь или нет от палочных ударов, с такой же силой врезавшихся мне в память, как и в кости.
— Знай все же, братец Санчо, — сказал Дон Кихот, — что нет горя, которое бы не забывалось, и боли, которую бы не исцеляла смерть.
— Да разве бывает невзгода, — ответил Санчо, — хуже той, которую может облегчить только время, а исцелить смерть? Если бы наша беда была из тех, что излечиваются доброй мазью, это было бы еще полгоря; но мне кажется, что все больничные пластыри нам сейчас мало помогут.
— Брось жаловаться, Санчо, и воспрянь духом: возьми пример с меня, — сказал Дон Кихот. — Посмотрим, как обстоит дело с Росинантом, потому что, мне думается, бедняге досталось не меньше нашего.
— Не удивительно, если и так, — ответил Санчо, — раз он тоже сделался странствующим конем. Удивляюсь я только тому, что осел мой дешево отделался, не потеряв ни волоска, в то время как мы едва не лишились кожи.
— Судьба в невзгодах всегда оставляет лазейку, чтобы можно было выбраться из них, — сказал Дон Кихот. — Говорю я это к тому, что твоя скотина может на этот раз заменить Росинанта и довезти меня до какого-нибудь замка, где позаботятся о моих ранах. И еще прибавлю, что вовсе не считаю такого способа унижением для рыцаря, потому что, помнится, я читал, что добрый старый Силен, приемный отец и воспитатель веселого бога смеха, въехал в Стовратный город, с большим удобством сидя верхом на прекрасном осле.
— Правда только то, что, как выразилась ваша милость, он сидел верхом, — молвил Санчо. — Большая разница — ехать верхом или лежа поперек седла вроде мешка с мусором.
На это Дон Кихот ответил:
— Раны, полученные в бою, скорее приносят честь, нежели отнимают ее. Поэтому, друг Панса, не спорь больше, а лучше постарайся, как я уже сказал, осторожно приподнять меня и уложить поудобнее на твоего осла, после чего давай двинемся отсюда, пока еще не спустилась ночь и не застала нас в этом глухом месте.
— Но я слыхал от вашей милости, — сказал Панса, — что в обычае странствующих рыцарей ночевать по большей части в глухих местах под открытым небом и что они почитают это за великую удачу.
— Это случается, — ответил Дон Кихот, — когда им не удается устроиться иначе или когда они влюблены. И правда, был один рыцарь, который простоял на скале целых два года, терпя зной, стужу и всякую непогоду, между тем как его дама и не знала об этом. Подобный случай был и с Амадисом, который, приняв имя Бельтенеброс, удалился на Пенья Побре на восемь лет или восемь месяцев, сейчас не припомню в точности; довольно тебе сказать, что он провел там какой-то долгий срок, после того как чем-то навлек на себя немилость сеньоры Орианы. Но будет об этом, Санчо. Поторопись, пока еще и с ослом не случилось какой-нибудь беды, вроде той, что постигла Росинанта.
— Авось на этот раз дьявол не попутает, — сказал Санчо.
И, испустив десятка три охов и ахов, шесть десятков вздохов и дюжин десять проклятий по адресу того, кто его впутал в такое дело, он приподнялся, но согнулся на полупути на манер турецкого лука, не в силах будучи выпрямиться до конца. С превеликими усилиями взнуздал и оседлал он осла, который тоже бродил поодаль какой-то растерянный ввиду приключившегося в этот день беспорядка. Затем Санчо поднял Росинанта, который, будь ему дан язык для жалоб, не отстал бы в этом деле от Санчо и его хозяина. В заключение Санчо уложил Дон Кихота на осла, привязал сзади Росинанта и, взяв осла за узду, поплелся кое-как в ту сторону, где, казалось ему, должна была пролегать большая дорога. Не прошел он и мили, как судьба, которая от добра к добру вела его, направила его на дорогу, где вскоре завидели они постоялый двор, который Дон Кихоту (но отнюдь не Санчо) показался замком. Санчо уверял, что это постоялый двор, а его господин — что это замок. И так затянулся их спор, что они, не закончив его, прибыли на место, и Санчо, не спрашивая, куда попал, проследовал во двор со всем своим обозом.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.