Глава XVI
о том, что случилось с хитроумным идальго на постоялом дворе, который он принял за замок
Хозяин постоялого двора, увидев Дон Кихота, лежащего поперек осла, спросил Санчо, что за беда случилась с этим человеком. Санчо ответил, что никакой особенной беды с ним не случилось, а просто он свалился со скалы и слегка расшиб бока. У хозяина была жена, нравом не похожая на женщин своего ремесла, потому что была она от природы сердобольна и сострадательна к горестям ближнего. Поэтому она поспешила на помощь к Дон Кихоту и велела дочери своей, девушке молоденькой и миловидной, ухаживать за постояльцем. Служила еще на том дворе девка астурианка, широколицая, курносая, с плоским затылком, с одним глазом кривым, да и другим не совсем благополучным. Правда, что статное сложение возмещало эти изъяны: росту от головы до пят было в ней меньше семи четвертей, а плечи дыбились горбом, заставляя ее смотреть в землю больше, чем бы ей хотелось. Эта пригожая девица стала тоже помогать хозяйской дочери, и обе они изготовили для Дон Кихота прескверную постель на чердаке, который раньше, по всем признакам, долгое время служил местом для склада соломы. Там же еще ночевал погонщик мулов, постель которого находилась немного подальше ложа Дон Кихота. И хотя она была сделана из одних только седел и попон его мулов, все же она была много лучше постели Дон Кихота, состоявшей из четырех плохо обтесанных досок, положенных на две не вполне равные по высоте скамьи, и тюфяка, толщиною с вязаное покрывало, полного комьев, которые по твердости можно было бы наощупь принять за булыжники, если бы сквозь дыры не вылезала наружу шерсть; в дополнение к этому — две простыни, должно быть буйволовой кожи, и одеяло, все нитки которого можно было пересчитать без риска ошибиться.
На это-то дьявольское ложе и возлег Дон Кихот, и тотчас же хозяйка и ее дочка принялись сверху донизу облеплять его пластырями, между тем как Мариторнес (так звали астурианку) им светила. Приметив во время этой операции множество синяков на теле Дон Кихота, хозяйка заявила, что это больше похоже на удары, чем на падение.
— Вовсе это не удары, — ответил Санчо, — а просто скала была вся усеяна остриями и выступами, каждый из которых оставил по синяку.
И при этом добавил:
— Сделайте милость, хозяюшка, приберегите немного этой пакли. Она еще кой-кому пригодится, так как у меня самого ломит поясницу.
— Выходит, стало быть, что вы тоже свалились? — спросила хозяйка.
— Я-то не падал, — ответил Санчо Панса, — а только от одного вида, как падает мой господин, меня так перетряхнуло, что все тело заболело, словно мне всыпали тысячу палок.
— Это бывает, — сказала девушка. — Мне самой часто случается видеть во сне, будто падаю я с башни и все не могу упасть, и когда потом просыпаюсь, то бываю так разбита и изломана, как будто и в самом деле упала.
— То-то и есть, сеньора, — сказал Санчо, — что без всякого сна, а просто наяву, вроде как сейчас, я весь покрылся синяками не хуже Дон Кихота, моего господина.
— Как зовут этого кабальеро? — спросила астурианка Мариторнес.
— Дон Кихот Ламанчский, — ответил Санчо Панса. — Он странствующий рыцарь, один из самых славных и могучих, каких только свет видывал.
— А что такое странствующий рыцарь? — опять спросила служанка.
— Вот простота! — воскликнул Санчо Панса. — Ужель никогда не слыхали? Так знайте же, сестрица, что странствующий рыцарь — это такая штука, что не успеешь глазом моргнуть, как он может и быть избит и стать императором. Нынче он самое несчастное и жалкое существо на свете, а завтра у него три, четыре королевских короны на выбор для своего оруженосца.
— Как же это так, — спросила хозяйка, — ваш господин такая важная особа, а вы, как я вижу, еще не обзавелись хоть каким-нибудь графством?
— Не так-то скоро это делается, — ответил Санчо. — Ведь мы всего лишь месяц как выехали на приключения и до сих пор еще ни одного путевого не встретили. Бывает иной раз, что пошел за одним, а нашел совсем другое. Но верно говорю, если только господин мой Дон Кихот оправится от своих ран, то бишь, падения, да и я цел останусь, то я не променяю своих надежд на первейшее княжество Испании.
Ко всему этому разговору очень внимательно прислушивался Дон Кихот. Приподнявшись с трудом на своей постели, он взял хозяйку за руку и сказал:
— Поверьте, прекрасная сеньора, вы можете считать за счастье, что приютили в своем замке такую особу, как я, ибо, если я не хвалю себя, то только потому, что, как говорится, похвала себе унижает. Но мой оруженосец расскажет вам, кто я. Сам же скажу только, что навеки запечатлеется в моей памяти услуга, вами мне оказанная, и что всю жизнь буду я вам за нее благодарен. И если бы любовь не сковала уже меня, подчинив своему закону силою глаз жестокой красавицы, имя которой я сейчас произношу шепотом, то глаза этой прекрасной девицы стали бы владыками моей свободы.
В смущенье слушали хозяйка, дочь ее и добрая Мариторнес слова странствующего рыцаря, которые были столь же им понятны, как если бы он говорил по-гречески, хоть и видно было по всему, что речь шла о каких-то благодарностях и любезностях. Не привыкнув к такой манере выражаться, они только смотрели на него и дивились: поистине, он им казался человеком другой породы. Поблагодарив его по-деревенски за его любезности, они его покинули, и астурианка Мариторнес занялась Санчо, который нуждался в помощи не меньше своего господина.
Еще раньше того погонщик и Мариторнес сговорились скоротать вместе ночку, и она дала ему слово, как только улягутся постояльцы и заснут хозяева, прийти к нему, чтобы удовлетворить его желания. Говорили про эту славную девку, что всякий раз, когда она давала такое обещание, то держала его, даже если давала его в глухом месте и без свидетелей, так как она весьма кичилась своим дворянством и не считала для себя позором службу на постоялом дворе, говоря, что только злая судьба и плохие обстоятельства довели ее до такого положения.
Жесткое, тесное, убогое и шаткое ложе Дон Кихота было первым от входа среди этого стойла, озаренного сквозь дырявую крышу звездами, а по другую сторону рядом расположил Санчо свою постель, состоявшую всего лишь из рогожной циновки да одеяла, с виду скорей холщевого, чем шерстяного. Подальше стояла постель погонщика, устроенная, как мы уже сказали, из седел и других принадлежностей двух лучших его мулов; а всего было их у него двадцать, гладких, крупных и откормленных, потому что был он одним из самых богатых аревальских погонщиков, как сообщает автор этой истории, который подробно говорит об этом погонщике, так как он хорошо знал его лично, а как некоторые уверяют, был с ним даже в родстве. Надо вам сказать, что Сид Амет Бененхели был историк пытливый и обстоятельный, как это видно из того, что ни одно из приведенных нами происшествий, столь мелких и ничтожных, не обошел он молчанием: пусть бы брали пример с него серьезные историки, которые повествуют нам о событиях так кратко и бегло, что, можно сказать, только мажут нас по губам, оставляя самую суть дела — из небрежности, коварства или невежества — на дне чернильницы. Слава автору «Табланте де Рикамонте», равно как и автору книги, где описываются подвиги графа Томильяса: с какой подробностью они повествуют!
Итак, возвращаясь к нашей повести, скажу вам, что погонщик, проведав своих мулов и вторично задав им корму, растянулся на вьючных седлах и принялся ждать неизменно точную Мариторнес. Санчо, весь облепленный пластырями, улегся тоже, стараясь заснуть, хотя этому сильно мешала боль в боках; и Дон Кихот, мучимый такой же болью, лежал с открытыми, как у зайца, глазами. Весь дом погрузился в тишину, и все огни были погашены, кроме лампы, горевшей у входа.
Эта глубокая тишина, а также непрестанные размышления нашего рыцаря о приключениях, которыми были полны повинные в его беде книги, внушили ему одну из самых странных и нелепых выдумок, какие только можно вообразить: именно, ему представилось, что он прибыл в какой-то знаменитый замок (ибо всякая харчевня, куда он попадал, казалась ему замком) и что дочь хозяина постоялого двора — иначе говоря, дочь владельца замка, — покоренная его благородным видом, влюбилась в него и обещала этой ночью, тайком от родителей, прийти разделить его ложе. Приняв весь этот бред, им сочиненный, за чистую правду, он начал тревожно раздумывать над опасным положением, в каком могла очутиться его добродетель, и решил в сердце своем не изменять своей даме Дульсинее Тобосской, хотя бы даже сама королева Джиневра с дуэньей Кинтаньоной пришли предложить ему себя.
В то время как он обдумывал эти нелепости, настал срок и пробил час (для него злополучный) прихода астурианки, которая, босая и в одной рубашке, стянув волосы ситцевой повязкой, осторожными, бесшумными шагами вошла, пробираясь к погонщику, в помещение, где лежали все трое. Но едва она переступила порог, как Дон Кихот, заслышав ее, присел на кровати, невзирая на свои пластыри и боль в боках, и раскрыл объятия, чтобы заключить в них свою юную красавицу. Астурианка, ступавшая тихо и безмолвно, с протянутыми вперед руками в поисках своего милого, наткнулась на руки Дон Кихота, который крепко схватил ее за кисть и усадил девку, не смевшую со страха вымолвить слова, к себе на постель. Он прикоснулся к ее рубашке, и, хотя она была сделана из дерюги, эта дерюга показалась ему тончайшим и нежнейшим шелком. На руках девки были стеклянные четки, — ему почудилось, что это драгоценный восточный жемчуг. Ее волосы, смахивавшие на конскую гриву, представились ему нитями чистейшего арабского золота, способного затмить своим блеском сиянье солнца. Что же касается ее дыхания, явно отдававшего прокисшим мясным салатом, то ему показалось, что уста ее источают сладкий аромат. Словом, он разрисовал ее в своем воображении совсем так, как в читанных им книгах изображалась некая принцесса, побежденная любовью тяжко раненного рыцаря и явившаяся к нему на свиданье в вышеописанном уборе. И таково было ослепление бедного идальго, что ни его собственное осязание, ни дыхание и иные свойства милой девицы, способные нагнать тошноту на всякого другого, кроме погонщика, не могли рассеять его заблуждения. Напротив, ему казалось, что он держит в своих объятиях богиню красоты. Крепко сжимая ее, он говорил тихим и нежным голосом:
— Как хотел бы я, прекрасная и знатная сеньора, быть в состоянии отплатить вам достойно за высокую милость, дарованную мне одним видом вашей великой красоты! Но судьбе, неустанно преследующей людей благородных, угодно было повергнуть меня на это ложе, где я лежу столь разбитый и изломанный, что если бы я даже хотел удовлетворить ваше желание, это было бы невозможно. Но к этой невозможности присоединяется другая, еще большая — верность, которой я обязан несравненной Дульсинее Тобосской, единственной владычице моих сокровенных помыслов. Не будь всех этих препятствий, я бы, конечно, не оказался таким простаком рыцарем, чтобы пропустить счастливый случай, предложенный мне вашей великой добротой.
Мариторнес до смерти перепугалась, и ее в пот ударило, когда ее так цепко схватил Дон Кихот; не понимая и не слушая того, что он ей говорил, она молча старалась вырваться. Наш добряк погонщик, которому дурные мысли мешали заснуть, сразу, как только его любезная переступила порог, учуял ее и стал внимательно прислушиваться к тому, что говорил ей Дон Кихот. Мучаясь ревнивой мыслью, что астурианка обманула его ради другого, он подошел поближе к постели Дон Кихота и притаился, выжидая, каков будет исход этих речей, для него непонятных. Но когда он увидел, что девка старается вырваться, а Дон Кихот силой ее удерживает, эта шутка пришлась ему не по вкусу, и, размахнувшись, он так хватил кулаком по узким скулам разнежившегося рыцаря, что у того весь рот залился кровью. Найдя, что этого еще мало, погонщик вскочил ногами к нему на грудь и резвой рысцой пробежался по всем его ребрам. Кровать, и без того непрочная из-за шаткости своих подпорок, не выдержала новой тяжести и рухнула наземь с превеликим шумом, от которого проснулся хозяин, решивший сразу, что это — проделки Мариторнес, потому что на его громкие крики она не откликалась. В этой уверенности он встал, зажег светильник и пошел в ту сторону, откуда доносился шум. Завидев своего хозяина, сильно взбешенного, девка растерялась, с перепугу кинулась к постели Санчо Пансы, мирно спавшего, и, залезши в нее, свернулась клубком. Хозяин вошел и крикнул:
— Где ты там, потаскуха? Это, наверное, твои проделки!
Тут проснулся Санчо. Почувствовав навалившийся на него живой груз, он решил, что его душит домовой, и начал посылать во все стороны кулачные удары, изрядное количество которых пришлось на долю Мариторнес. Та, позабыв от боли всякий стыд, дала ему сдачи так, что с него волей-неволей слетел сон. Чувствуя, как его обрабатывают, и не видя противника, Санчо вскочил впопыхах, схватился с Мариторнес, и между ними завязалась самая жаркая и веселая потасовка. Увидев при свете хозяйского светильника, каково приходится его милой, погонщик, бросив Дон Кихота, поспешил к ней на выручку. К ней же устремился и хозяин, но с иными намерениями, так как он хотел хорошенько проучить ее, твердо считая ее единственной виновницей всей этой музыки. И, как говорит поговорка, «кошка на крысу, крыса на веревку, веревка на палку» — так погонщик бросился на Санчо, Санчо на служанку, служанка на него, хозяин на служанку, — и все четверо замолотили кулаками без передышки. А так как в довершение удовольствия светильник у хозяина погас, то удары в темноте посыпались наугад, и такие нещадные, что, куда они попадали, там уж не оставалось живого места.
Случилось так, что на том же дворе ночевал стрелок старой толедской Санта Эрмандад. Заслышав, как и все другие, диковинный шум сражения, он схватил свой короткий жезл и свою должностную жестяную коробку и, пробравшись в темноте на чердак, закричал:
— Остановитесь, во имя правосудия! Остановитесь, во имя Санта Эрмандад!
Первый, на кого он наткнулся, был Дон Кихот, лежавший без чувств, носом кверху, на своей рухнувшей постели. Схватив его за бороду, стрелок несколько раз закричал: «На помощь правосудию!», затем, видя, что пойманный им человек не двигается и не шевелится, вообразил, что это — убитый, а другие находящиеся в комнате, — его убийцы, и потому громко крикнул:
— Заприте ворота! Не выпускайте никого, потому что здесь убили человека!
Крик этот перепугал всех, и каждый в тот же миг, как заслышал его, прекратил бой. Хозяин торопливо вернулся в свою комнату, погонщик к своим попонам, служанка в свою каморку; и только несчастные Дон Кихот и Санчо не могли двинуться с места. Тогда стрелок, выпустив из рук бороду Дон Кихота, пошел искать огня, чтобы изловить и арестовать преступников. Но он не мог найти огня, потому что хозяин нарочно погасил лампу у входа, и, таким образом, стрелку пришлось отправиться к очагу, где после больших трудов и усилий ему удалось, наконец, зажечь свой светильник.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.