Глава XVII
в которой описываются дальнейшие бесчисленные невзгоды, испытанные храбрым Дон Кихотом и его верным оруженосцем на постоялом дворе, который рыцарь, на свою беду, принял за замок
Тем временем Дон Кихот успел прийти в себя и таким же голосом, каким накануне обратился к своему оруженосцу, лежа на земле в Долине дубинок, принялся звать его:
— Санчо, друг мой, ты спишь? Спишь, друг мой Санчо?
— Какой тут к черту сон, — откликнулся Санчо голосом, полным тоски и злости, — когда все дьяволы, кажется, натешились надо мной в эту ночь!
— Вполне готов этому поверить, — ответил Дон Кихот, — потому что либо я ничего не понимаю, либо замок этот очарован. Ибо знай... впрочем, сперва ты должен мне поклясться, что все то, что я тебе расскажу, ты сохранишь втайне и при жизни моей и после смерти.
— Клянусь, — сказал Санчо.
— Говорю я это к тому, — сказал Дон Кихот, — что мне претит марать чью-либо честь.
— Говорю вам, — ответил Санчо, — что клянусь молчать об этом до того самого дня, когда ваша милость отдаст Богу душу, и дай Господи, чтобы мне удалось разболтать завтра же.
— Разве я так плохо обращаюсь с тобой, Санчо, — спросил Дон Кихот, — что ты желаешь мне скорой смерти?
— Дело вовсе не в том, — ответил Санчо, — а просто мне противно что-нибудь долго держать в себе, из страха, как бы оно не прокисло во мне от долгого лежанья.
— Ну, хорошо, — сказал Дон Кихот, — как бы там ни было, я полагаюсь на твою любовь ко мне и твое благородство. Знай же, что этой ночью со мной случилось одно из самых удивительных приключений, какими я могу похвалиться; короче говоря, ко мне только что приходила дочь владельца этого замка, прекраснейшая и привлекательнейшая девица, какую только можно сыскать в целом свете. Как описать тебе ее наряд или остроту ее ума, или другие тайные ее прелести, о которых скромно умолчать мне повелевает верность госпоже моей Дульсинее Тобосской? Скажу тебе лишь одно: либо небо позавидовало моему столь великому счастью, либо (что, пожалуй, будет вернее) этот замок, как я уже сказал тебе, очарован, но только в то время, как я вел с ней нежнейшую любовную беседу, вдруг невидимая и неизвестно откуда появившаяся рука, подвешенная к плечу какого-то чудовищного великана, размахнулась и нанесла мне такой удар по скулам, что у меня до сих пор еще рот залит кровью; а после так измолотила меня, что мне теперь еще хуже, чем вчера, когда погонщики оскорбили нас, как ты помнишь, из-за невоздержанности Росинанта. Это заставляет меня думать, что бесценную красоту этой девушки охраняет какой-нибудь очарованный мавр и что она создана не для меня.
— Да уж и не для меня, наверное, — ответил Санчо, — потому что более четырехсот мавров прогулялось по моей спине таким манером, что в сравнении с этим вчерашние дубины — пирожки да печатные пряники. Но скажите, сеньор, как вы можете называть редкостным приключение, которое привело нас в такое состояние, в каком мы сейчас? Еще ваша милость, как-никак, хоть держала в руках эту несравненную красоту, о которой вы говорили, а я — что досталось на мою долю, кроме колотушек, которые, видно, уж всю жизнь будут меня преследовать? Несчастный я человек, и на горе родила меня мать, потому что не странствующий я рыцарь, да и никогда не собирался им быть, а между тем бо́льшая доля шишек на мою голову валится!
— Как, неужели и тебя поколотили? — спросил Дон Кихот.
— Да разве не сказал я вам этого, будь прокляты мои родители? — ответил Санчо.
— Не печалься, друг мой, — сказал Дон Кихот. — Сейчас я приготовлю драгоценный бальзам, который, не успеешь ты и глазом моргнуть, как нас исцелит.
В этот самый момент стрелок, которому удалось, наконец, зажечь светильник, вошел, чтобы взглянуть на мнимого мертвеца. Увидев, как он приближается к ним в одной рубашке, с головой, повязанной платком, со светильником в руках и с лицом, не предвещающим ничего доброго, Санчо спросил своего господина:
— Сеньор, уж не это ли, ненароком, очарованный мавр, не доделавший своего дела и вернувшийся, чтобы прикончить нас?
— Это не может быть мавр, — ответил Дон Кихот, — потому что очарованных нельзя видеть.
— Если видеть их нельзя, то уже чувствовать, наверное, приходится, — ответил Санчо. — Об этом могут порассказать мои бока.
— Да и мои тоже, — сказал Дон Кихот. — Но все же это не причина полагать, что человек, которого мы видим, зачарованный мавр.
Стрелок подошел и, застав их мирно беседующими, весьма удивился. Надо вам сказать, что Дон Кихот продолжал лежать носом кверху, не в силах будучи пошевелиться из-за побоев и облепивших его пластырей. Стрелок подошел к нему и спросил:
— Ну, как дела, милейший?
— На вашем месте, — ответил Дон Кихот, — я был бы повежливее. Или в ваших краях принято так разговаривать со странствующими рыцарями, мужлан вы этакий?
Видя, как с ним разговаривает этот человек, с виду столь убогий, стрелок не стерпел, размахнулся светильником, полным масла, и запустил его в голову Дон Кихота, да так, что чуть не раскроил ему череп. Комната погрузилась во мрак, и стрелок тотчас же вышел.
— Нет сомненья, сеньор, — сказал Санчо Панса, — это и есть очарованный мавр. Он, наверное, бережет для других свое сокровище, а для нас приберегает только удары кулаками да светильниками.
— Должно быть, что так, — ответил Дон Кихот, — и нечего пробовать бороться с таким волшебством. Бесполезно также сердиться или жаловаться, ибо, раз это — силы невидимые и призрачные, нам, при всем старании, некому здесь отомстить. Попробуй-ка, Санчо, встать: поищи коменданта этой крепости и постарайся достать у него немного масла, вина, соли и розмарина, чтобы я мог приготовить из этого целебный бальзам. По правде сказать, я порядком сейчас в нем нуждаюсь, так как у меня сильно идет кровь из раны, которую нанес мне этот призрак.
С превеликой болью в костях Санчо поднялся и побрел в потемках к хозяину. Наткнувшись по дороге на стрелка, который выслеживал, что замышляет его враг, он сказал ему:
— Кем бы вы ни были, сеньор, окажите такую милость и благодеяние, дайте нам немного розмарина, масла, соли и вина, чтобы изготовить лекарство для одного из лучших странствующих рыцарей, который лежит на своем ложе, тяжело раненный рукой очарованного мавра, поселившегося на этом дворе.
Услышав это, стрелок решил, что перед ним сумасшедший. Так как уже начало светать, он открыл входную дверь и, крикнув хозяина, передал ему, о чем просил бедняга. Хозяин вручил Санчо все нужное, и тот отнес это Дон Кихоту, который стоял, обхватив голову руками и жалуясь на боль от удара светильником, хотя от удара этого у него всего лишь вскочили на лбу две изрядные шишки, а то, что он принял за кровь, был попросту пот, обильно выступивший у него от испытанного волнения.
Он тотчас взял эти снадобья и изготовил из них целебный состав, смешав их и продержав на огне, пока ему не показалось достаточно. Затем он попросил дать ему какую-нибудь склянку, чтобы перелить в нее смесь, но так как склянки во всем доме не оказалось, то он удовольствовался жестянкой из-под оливкового масла, которую хозяин безвозмездно ему предоставил. После этого он прочитал над жестянкой не менее восьмидесяти раз «Pater Noster» и приблизительно столько же раз «Ave Maria», «Salve» и «Credo», сопровождая каждое слово крестным знамением в виде благословления. Санчо Панса, хозяин и стрелок присутствовали при этой операции; что же касается погонщика, то он преспокойно занялся своими мулами. Вслед за тем Дон Кихот захотел немедленно испробовать на себе силу столь целительного, по его мнению, бальзама и сразу проглотил изрядную долю того, что не вместилось в жестянку и оставалось в горшке, в котором варилось примерно с пол-асумбры. Но едва он допил, как его так начало рвать, что он извергнул все содержимое своего желудка. От корчей и напряжения, вызванного рвотой, у него выступил обильный пот, после чего он попросил, чтобы его потеплее укрыли и оставили одного, что и было исполнено. Проспав добрых три часа, он проснулся с чувством свежести во всем теле, и ломота от побоев настолько у него уменьшилась, что он счел себя совсем здоровым и поверил, в самом деле, что изготовил настоящий бальзам Фьерабраса и что благодаря этому снадобью ему не страшны отныне никакие стычки, побоища и потасовки, как бы опасны они ни казались.
Санчо Панса, который счел за чудо исцеление своего господина, попросил Дон Кихота дать ему то, что осталось в горшке, — а была там еще немалая толика. Дон Кихот разрешил, и Санчо, ухватившись за котелок обеими руками, с превеликой верой и усердием перелил себе в глотку немногим меньше, чем его господин. Но тут обнаружилось, что желудок у Санчо был не столь чувствителен, как у его господина, потому что, прежде чем его вырвало, он почувствовал такие колики и приступы тошноты, его так ударило в пот и он так ослабел, что твердо и искренне решил, что пришел его последний час; и в этом тяжком и мучительном состоянии принялся он проклинать и бальзам и злодея, угостившего его им. Видя его в таком положении, Дон Кихот сказал:
— Я полагаю, Санчо, что вся беда эта постигла тебя оттого, что ты не настоящий рыцарь; потому что, думается мне, напиток этот не приносит пользы тому, кто не рыцарь.
— Если ваша милость это знала, — воскликнул Санчо, — так зачем же — пропади я со всей моей родней! — позволили вы мне его выпить?
В эту минуту напиток оказал, наконец, свое действие, и несчастный оруженосец начал с такой быстротой опорожняться через оба шлюза, что вскоре и камышовая циновка, на которую он свалился, и холщевое одеяло, его прикрывавшее, оказались ни на что более не пригодными. Обливаясь холодным по́том, Санчо корчился в таких страшных судорогах, что не только он сам, но и все присутствующие думали, что пришел ему конец. Эта буря и терзания длились около двух часов, после чего Санчо отнюдь не пришел в такое состояние, как его господин, а, напротив, оказался таким разбитым и измученным, что не мог стоять на ногах. Между тем Дон Кихот, почувствовав себя, как мы уже сказали, свежим и бодрым, пожелал немедленно отправиться на поиски приключений, ибо каждый лишний час, проведенный им в этом месте, казался ему потерей для мира и для всех обездоленных, нуждающихся в его защите и покровительстве, — причем его особенно побуждало к этому глубокое доверие, каким он проникся к свойствам своего бальзама. Томимый этим желанием, он собственноручно оседлал Росинанта и навьючил осла своего оруженосца, а затем помог последнему одеться и взобраться на него. После этого он сел на коня и, проехав в конец двора, схватил стоявшее там деревенское копьецо, долженствовавшее заменить ему боевое копье.
Все обитатели постоялого двора, человек двадцать числом, если не больше, вышли поглядеть на него. Смотрела на него и дочка хозяина, с которой он тоже не спускал глаз, и от времени до времени у него вырывались вздохи, исходившие словно из глубины его существа. Присутствующим казалось, что причина этих вздохов — боль в боках; так, по крайней мере, думали те, кто накануне вечером видели, как его облепили пластырями.
Когда оба они уселись верхом, Дон Кихот подъехал к крыльцу постоялого двора и, обратившись к хозяину, размеренным и торжественным голосом сказал:
— Велики и многочисленны милости, владетельный сеньор, испытанные мной в вашем замке, и я считаю себя обязанным до конца дней моих хранить к вам за них благодарность. О, если бы я мог уплатить вам, наказав какого-нибудь наглеца, причинившего вам обиду! Ибо знайте, что мое назначение — помогать слабым, мстить за угнетенных и карать низость. Припомните хорошенько, не случилось ли с вами какой-нибудь беды в этом роде, и если найдется для меня поручение, говорите прямо. Ибо обещаю вам честью рыцарского звания, которое на меня возложили, что всякое ваше желание будет справедливо и полностью удовлетворено.
На это с таким же достоинством хозяин ему ответил:
— Сеньор кабальеро, мне нет никакой надобности, чтобы ваша милость мстила за нанесенные мне обиды, потому что я умею, при случае, и сам расправиться со своими обидчиками. Мне желательно только одно — чтобы ваша милость уплатила мне за ночлег на моем дворе, именно за ужин и две постели, равно как за солому и корм для ваших двух животных.
— Значит, это постоялый двор? — спросил Дон Кихот.
— Да, и пользующийся самой лучшей славой, — ответил хозяин.
— До этой минуты я пребывал в заблуждении, — сказал Дон Кихот, — ибо, по правде сказать, воображал, что это замок, и не из плохих. Но раз это не замок, а постоялый двор, мне остается только просить вас избавить меня от платы. Ибо я не могу нарушить устав странствующих рыцарей, согласно которому — как это мне хорошо известно, так как я ни разу не встречал в книгах указания на противное, — они никогда не расплачивались ни за ночлег, ни за что-либо другое на постоялых дворах, где останавливались. Им по праву и по закону всюду полагается наилучший прием, оказываемый им в возмещение великих тягот, которые они несут, проводя дни и ночи в поисках приключений, зимой и летом, пешком или на коне, терпя голод и жажду, зной и стужу, подвергая себя всем превратностям непогоды небесной и бедствий земных.
— В этих вещах я мало смыслю, — заявил хозяин. — Заплатите мне что следует, а до разных басен и рыцарств мне дела мало.
— Вы неотесанный и дрянной трактирщик! — воскликнул Дон Кихот.
Пришпорив Росинанта и выровняв в руках копьецо, он без помехи выехал со двора и проехал порядочный кусок дороги, не оглядываясь, чтобы посмотреть, едет ли за ним оруженосец. Видя, что гость уехал не расплатившись, хозяин обратился со своим счетом к Санчо Пансе; но тот заявил, что раз господин его не пожелал заплатить, то тем менее склонен расплачиваться он, так как, будучи оруженосцем странствующего рыцаря, он подчинен тому же уставу, что и господин его, не позволяющему за что-либо расплачиваться на постоялых дворах и в харчевнях. Хозяин не на шутку рассердился и пригрозил, что если Санчо ему не заплатит, то он с ним по-своему разделается. Но Санчо на это ответил, что, повинуясь рыцарскому уставу, коему подвластен его господин, он не заплатит ни гроша, хотя бы это стоило ему жизни, так как он не желает, чтобы по его вине был посрамлен прекрасный древний обычай странствующих рыцарей и чтобы оруженосцы, которые явятся после него на свет, могли посетовать и укорить его за нарушение столь справедливого закона.
На беду несчастного Санчо, в числе постояльцев двора оказалось четверо сеговийских сукновалов, трое продувных малых с Потро, что́ в Кордове, да еще двое прощелыг из Ярмарочного околотка в Севилье — все ребята веселые, разудалые, выдумщики и большие шутники. У всех их явилась одна и та же мысль, и, не сговариваясь, они обступили Санчо и стащили его с осла. Один из них сбегал за хозяйским одеялом, на которое они и опрокинули Санчо. Но, подняв глаза и заметив, что навес низковат для задуманного ими дела, они решили перебраться на задний двор, покровом которому служил свод небесный. Там, уложив Санчо на середину одеяла, они принялись подбрасывать его, играя им, как собакой во время карнавала.
Крики подбрасываемого страдальца были так пронзительны, что достигли слуха его господина, который сначала было решил, что ему подвернулось какое-то новое приключение, но вскоре узнал голос своего оруженосца. Повернув коня, он грузным галопом поскакал обратно к постоялому двору и, найдя ворота запертыми, стал объезжать его со всех сторон, ища входа. Но едва подъехал он ближе к ограде заднего двора, не особенно высокой, как увидел веселую игру, затеянную с его оруженосцем. На его глазах тот взлетал в воздухе и затем опускался с такой уморительной быстротой, что если бы Дон Кихотом не овладел гнев, можно быть уверенным, что он бы расхохотался. Он попробовал было перебраться с седла на забор, но был так слаб и разбит, что не мог даже слезть с коня; и потому, продолжая сидеть верхом, он принялся осыпать проказников градом таких проклятий и ругательств, что перо мое отказывается их воспроизвести. А шутники, невзирая на это, не переставали весело трудиться, равно как и порхавший в воздухе Санчо не прекращал своих воплей, в которых соединялись мольбы с угрозами. Все это, однако, мало ему помогало, пока, наконец, устав, они не бросили своей игры. Тогда, приведя осла, они усадили Санчо в седло и набросили ему на плечи плащ; а сердобольная Мариторнес, видя, как он измучен, решила, что будет кстати поддержать силы его кружкой воды, которую она принесла ему, чтобы посвежее была, из колодца. Санчо взял кружку и уже поднес ее к губам, как вдруг остановился, услышав громкий крик своего господина:
— Санчо, сынок, не пей воды! Не пей ее, сынок, если не хочешь умереть! Смотри, вот чудодейственный бальзам (при этих словах он показал ему жестянку), две капли которого тебя сразу исцелят!
Но в ответ на это Санчо только искоса взглянул на него и крикнул не менее громко:
— Иль ваша милость уже забыла, что я не рыцарь, и вам хочется, чтобы у меня вырвало последние внутренности, какие еще остались после нынешней ночки? Приберегите ваш напиток для себя — тысяча дьяволов! — а меня оставьте в покое.
Последние слова он произнес, уже уткнувшись носом в кружку. Но, заметив после первого глотка, что это всего-навсего вода, он не захотел продолжать и попросил Мариторнес принести ему вина, что она исполнила с большой охотой, заплатив за вино из собственного кармана. Правду говорят про нее, что, хоть и неважное было ее занятие, все же она хранила в сердце крупицу христианских чувств. Выпив вино, Санчо ударил своего осла пятками и, широко распахнув ворота, выехал со двора, весьма довольный тем, что ничего не заплатил и настоял-таки на своем, хоть и не без ущерба для своих обычных поручителей — лопаток. Правда, что хозяин оставил себе его дорожную сумку в расплату по счету, но Санчо, когда выезжал, был так взволнован, что даже этого не заметил. Когда он удалился, хозяин хотел было крепко запереть ворота на запор, но наши весельчаки этому воспротивились: и в самом деле, это были такие молодцы, что будь Дон Кихот настоящим странствующим рыцарем Круглого Стола, они и то не дали бы за него ни полушки.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.