Глава XVIII
содержащая беседу Санчо Пансы с его господином, а также разные другие приключения, достойные упоминания
Санчо подъехал к своему господину такой помятый и ослабевший, что у него не было даже сил подогнать своего ослика. Видя его в таком состоянии, Дон Кихот сказал:
— Теперь я начинаю верить, мой добрый Санчо, что этот замок, или постоялый двор, действительно очарован. Конечно же, это так. Ибо кем другим могли быть существа, так жестоко потешавшиеся над тобой, как не призраками и выходцами с того света? Подтверждение этому я вижу в том, что, когда я следил через забор за перипетиями твоей печальной трагедии, я не в состоянии был не только перелезть через забор, но даже сойти с Росинанта на землю: без сомнения, меня очаровали. Ибо, клянусь тебе моей честью, если бы я только мог перелезть во двор или сойти с коня, я бы отомстил за тебя так, что они бы ввек этого не забыли, хотя бы и пришлось мне для этого нарушить рыцарский закон, запрещающий рыцарю, как я уже не раз тебе это объяснял, подымать руку на того, кто не рыцарь, кроме только самых крайних и тяжелых случаев, когда приходится защищать свою жизнь и личность.
— Я и сам бы отомстил за себя, кабы возможность была, рыцарь я там или нет, да только никак нельзя было. А все-таки я полагаю, что игравшие мною были вовсе не призраки или люди очарованные, как утверждает ваша милость, а самые обыкновенные люди из мяса и костей, вроде нас с вами. И у каждого из них было свое имя, — я слышал это, когда, подбрасывая меня, они перекликались: одного звали Педро Мартинес, другого Тенорио Эрнандес, а хозяина двора зовут Хуан Паломеке Левша. Так что, сеньор, если вы не могли перелезть через забор и сойти с лошади, то причина тут совсем другая, а вовсе не колдовство. Для меня же из всего этого ясно только одно: все эти поиски приключений приведут нас к таким злоключениям, что под конец мы не сможем отличить свою правую ногу от левой. Самое лучшее и спокойное, что могли бы мы сейчас сделать, — уж простите меня, дурака, — это вернуться к себе восвояси. Как раз подходит время жатвы, и самая пора теперь заняться хозяйством, вместо того чтобы валандаться по свету, кидаясь из огня да в полымя.
— Мало же ты смыслишь, Санчо, — ответил Дон Кихот, — в рыцарских делах! Молчи и вооружись терпением, потому что настанет день — и ты собственными глазами убедишься, какое благородное дело заниматься такими подвигами. Ну, скажи мне, есть ли на свете бо́льшая радость и удовлетворение, чем одержать победу и поразить врага? Признайся, что нет ничего лучше этого.
— Должно быть, что так, — ответил Санчо, — хоть лично я ничего в этих делах не смыслю. Знаю только одно: что с того дня, как мы сделались странствующими рыцарями, — вернее сказать, только ваша милость, потому что я не могу причислить себя к этому высокому званию, — мы не одержали ни единой победы, не считая победы над бискайцем, да и то в этом сражении ваша милость потеряла полуха и половину шлема, и с тех пор мы ничего не видели, кроме колотушек да зуботычин. На мою же долю выпало еще подбрасыванье на одеяле, да и подбрасывали-то меня люди очарованные, которым я не могу отомстить, чтобы испытать, так ли велико удовольствие от мести, как утверждает ваша милость.
— В этом и состоит, Санчо, ниспосланное мне наказание, от которого и тебе приходится терпеть, — ответил Дон Кихот. — Но на будущее время я постараюсь раздобыть какой-нибудь меч, обладающий таким свойством, что тот, кто им владеет, не подвластен никакому колдовству. И возможно, что счастливая судьба даст мне в руки меч Амадиса — той поры, когда он называл себя Рыцарем Пламенного Меча, — а это — один из лучших мечей в мире, какими когда-либо владел рыцарь, потому что, кроме упомянутого свойства, он резал, как бритва, и не было таких прочных или очарованных доспехов, которые бы против него устояли.
— Таково уж мое счастье, — сказал Санчо, — что если б вашей милости и удалось добыть такой меч, то оказалось бы, что он пригоден только для рыцарей, как это случилось с бальзамом, а оруженосцы пускай расплачиваются своими боками.
— Отбрось свой страх, Санчо, — сказал Дон Кихот, — скоро небо будет благосклоннее и к тебе.
В то время как они ехали, занятые этой беседой, Дон Кихот вдруг заметил на дороге, по которой они следовали, несущееся им навстречу огромное и густое облако пыли. Увидев его, он обернулся к Санчо и сказал:
— Настал день, о Санчо, когда ты увидишь, какую удачу приготовила мне судьба. Вот день, говорю тебе, когда проявится вся мощь моей руки и когда я совершу деяния, которые впишутся в книгу Славы для грядущих поколений. Видишь, Санчо, облако пыли, которое там стелется? Оно скрывает огромнейшее войско из различных, бесчисленных племен, направляющееся в нашу сторону.
— Уж если на то пошло, — заявил Санчо, — то целых два войска, потому что с другой стороны несется точно такое же облако.
Обернувшись, Дон Кихот убедился, что Санчо говорит правду. И, крайне обрадованный, он без колебаний решил, что две армии движутся, чтобы сойтись и сразиться между собой посреди обширной расстилавшейся перед ними равнины. Ибо каждый час и каждую минуту его воображению рисовались битвы, чары, приключения, подвиги, любовные безумства, поединки, о которых рассказывается в рыцарских романах, и все его слова, действия и мысли были направлены в эту сторону. На самом же деле облака пыли, замеченные им, производили два больших стада овец и баранов, которые шли по одной дороге противоположных концов, поднимая пыль, мешавшую их видеть, пока они не приблизились совсем. Но Дон Кихот с таким жаром утверждал, что это — два войска, что Санчо, в конце концов, поверил и сказал:
— Что же нам теперь делать, сеньор?
— Что делать?! — воскликнул Дон Кихот. — Подкрепить и поддержать более слабую сторону, нуждающуюся в помощи. Знай, Санчо, что армией, идущей нам навстречу, предводительствует великий император Алифанфарон, повелитель огромного острова Трапобаны, а тот, кто ведет войска позади нас, — его враг, король гарамантов Пентаполин с Засученным Рукавом, прозванным так потому, что, идя в бой, он всегда обнажает свою правую руку.
— Да почему же так ненавидят друг друга эти два сеньора? — спросил Санчо.
— Потому что, — ответил Дон Кихот, — Алифанфарон, заядлый язычник, влюбился в красавицу, дочь Пентаполина, очаровательную девушку, притом христианку, а отец не хочет выдавать ее за языческого короля, пока тот не отречется от закона лжепророка Магомета и не примет нашей веры.
— Отвались моя борода, — воскликнул Санчо, — если Пентаполин не вполне прав! Я готов помочь ему изо всех моих сил.
— И ты поступишь вполне правильно, — сказал Дон Кихот, — потому что для участия в таких сражениях совсем не требуется быть рыцарем.
— Это я понимаю, — ответил Санчо. — Но вот что: куда мы припрячем моего осла, чтобы потом найти его после этой свалки? Потому что ехать в бой верхом на осле — это вряд ли когда делалось.
— Правда, — сказал Дон Кихот. — Все, что тебе остается, — это бросить его на произвол судьбы, не заботясь, пропадет он или нет, — ибо, выйдя из боя победителями, мы получим в свое распоряжение столько лошадей, что даже Росинанту грозит опасность, как бы я не променял его на другого коня. А теперь слушай меня и смотри внимательно: я тебе перечислю главных рыцарей обеих этих армий. И, чтобы тебе легче было рассмотреть каждого в отдельности, въедем на соседний пригорок, откуда хорошо будут видны оба войска.
Так они и сделали: взобралась на холмик, откуда без труда можно было бы различить оба стада, принятые Дон Кихотом за армии, если бы их не окутывали облака пыли, совершенно затмевавшие зрение. И вот, видя в своем воображении то, чего глаза его не видели и чего на деле не было, Дон Кихот начал громким голосом:
— Видишь ты этого рыцаря в ярко-желтых доспехах, на щите которого изображен венценосный лев, лежащий у ног девушки? Это — доблестный Лауркалько, повелитель Пуэнте де Плата. А тот, в доспехах, украшенных золотыми цветами, имеющий на щите три серебряные короны на лазоревом поле, это — грозный Микоколембо, великий герцог Киросии. Дальше, справа от него, — истинный великан, неустрашимый Брандабарбаран де Боличе, повелитель трех Аравий; он одет в змеиную кожу, и в руках у него вместо щита дверь, принадлежавшая, по преданию, храму, который разрушил Самсон, когда он умирая, отомстил своим врагам. Теперь, если ты обратишь взор свой в другую сторону, ты увидишь во главе второго войска, впереди него, вечно побеждающего и ни разу еще не побежденного Тимонеля Каркахонского, властителя Новой Бискайи; на нем четырехпольные доспехи лазоревого, зеленого, белого и желтого цвета, а на щите — кошка на рыжем поле, с надписью «Мяу»: сокращенное имя его дамы, как утверждают — несравненной Мяулины, дочери герцога Альфеньикена Альгарбского. Тот другой, подальше, под тяжестью которого сгибается хребет его могучего коня, рыцарь в белоснежных доспехах и с белым щитом без всякого девиза, это — рыцарь-новичок, француз родом, по имени Пьер Папен, сеньор Утрехтских бароний. А тот, еще дальше, в небесно-лазоревых доспехах, вонзающий железные шпоры в бока своей быстроногой полосатой зебры, — могучий герцог Нербии, Эспартафилардо дель Боске, с пучком спаржи на щите и девизом, написанным по-кастильски: «Проследи мою судьбу».
И, продолжая дальше в таком же роде, Дон Кихот перечислил еще множество рыцарей обеих воображаемых армий, наделяя каждого особым гербом, цветом, приметами и девизом, которые ему подсказывало его невиданное безумие, а затем, без передышки, продолжал:
— Войско, что впереди нас, состоит из самых разнообразных племен. Здесь есть народы, пьющие сладкие воды прославленного Ксанфа; люди, попирающие ногами массилийские горные долины; племена, просеивающие чистейший золотой порошок счастливой Аравии; те, что блаженно живут на дивных, прохладных берегах светлого Термодонта; те, что многоразличными способами истощают золотоносный Пактол; нумидийцы, неверные своему слову; персы, славящиеся своим луком и стрелами; мидяне и парфяне, сражающиеся на бегу; арабы с их кочевыми шатрами; скифы, столь же известные своей жестокостью, как и белизной кожи; эфиопы с проколотыми губами и несметное множество других еще племен, черты которых я вижу и узнаю, хотя имена их не в силах припомнить. В другой армии ты видишь племена, пьющие хрустальные струи Бетиса, орошающего оливковые рощи; те, что освежают и умывают лица свои влагою вечно обильного, золотоносного Тахо; те, что наслаждаются плодоносными водами дивного Хениля; те, что бродят на тартесийских равнинах с тучными пастбищами; те, что беззаботно живут на елисейских лугах Хере́са; богатых ламанчцев в венках из золотых колосьев; мужей, закованных в железо, последних потомков древних готов; людей, погружающих тела свои в Писуэргу, что славится плавным течением; тех, что пасут стада свои на просторных лугах извилистой Гвадианы, прославленной своими скрывающимися от глаз водами; тех, что дрожат от холода в лесистых Пиренеях и на снежных высотах Аппенин; словом, все племена, какие только вмещает в себе и питает Европа.
Бог мой, сколько стран назвал он, сколько народов перечислил, мгновенно наделяя каждый особыми свойствами: и все это почерпнул он из чтения лживых романов, которыми была набита его голова! Внимательно слушал его Санчо, не решаясь проронить ни слова, и только время от времени поворачивал голову в надежде увидеть рыцарей и великанов, которых перечислял его господин; но так как ни одного из них ему не удалось обнаружить, то в конце концов он сказал:
— Куда к черту запропастились, сеньор, все эти рыцари и великаны, о которых говорит ваша милость? Я, по крайней мере, ни одного из них не вижу. Или все они так же очарованы, как призраки, являвшиеся к нам прошлой ночью?
— Что говоришь ты? — воскликнул Дон Кихот. — Иль ты не слышишь ржания коней, барабанного боя и звуков рожков?
— Ничего я не слышу, — ответил Санчо, — кроме блеянья овец и баранов.
И это была сущая истина, так как оба стада подошли уже в это время совсем близко.
— Страх, обуявший тебя, — сказал Дон Кихот, — мешает тебе, Санчо, правильно видеть и слышать. Одно из проявлений страха — это то, что наши чувства теряют свою ясность, и все представляется нам в искаженном виде. Если уж ты так испугался, отойди в сторонку и предоставь мне действовать одному, ибо меня одного достаточно, чтобы обеспечить победу тем, кому я окажу помощь.
С этими словами он вонзил шпоры в бока Росинанта и, взяв копье наперевес, с быстротой молнии помчался с пригорка.
— Господин мой, сеньор Дон Кихот, — принялся кричать Санчо, — вернитесь! Клянусь моей душой, вы нападаете на овец и баранов! Вернитесь, заклинаю вас именем моего отца! Ну, что это за безумие! Верьте мне, здесь нет ни великанов, ни рыцарей, ни кошек, ни доспехов, ни щитов цельных или четырехпольных, ни небесной лазури, ни всей этой вашей чертовщины. Да что же это он делает, грехи мои тяжкие!
Но ничто не могло остановить Дон Кихота, восклицавшего громким голосом:
— Смелее, рыцари, верные знаменам благородного императора Пентаполина с Засученным Рукавом! Вперед, за мной! Вы увидите, как быстро я отомщу его врагу, Алифанфарону Трапобанскому!
С этим возгласом он врезался в самую гущу стада овец и принялся разить их своим копьем с такой яростной отвагой, словно это и вправду были его смертельные враги. Пастухи, сопровождавшие стадо, пробовали криками остановить его, но, видя, что слова не помогают, взялись за свои пращи и стали приветствовать уши Дон Кихота камнями величиной с кулак. Но тот, не обращая внимания на камни, метался по полю, восклицая:
— Где ты, надменный Алифанфарон? Выходи на меня. Я рыцарь, готовый один на один сразиться с тобой и поразить насмерть в наказание за твое дерзкое нападение на Пентаполина Гарамантского!
В эту минуту в самый бок ему угодил изрядный булыжник, пущенный из пращи, и вдавил ему внутрь два ребра. Почувствовав удар, Дон Кихот решил, что он уже убит или смертельно ранен; но, вспомнив про свой бальзам, он схватил жестянку и, поднеся ее ко рту, стал вливать себе жидкость в желудок. Но не успел он проглотить достаточную, по его мнению, порцию, как его настиг второй кругляк, пущенный так ловко, что, угодив ему в руку, он не только пробил насквозь жестянку, но и вышиб Дон Кихоту три или четыре зуба впридачу да еще размозжил два пальца. Если первый удар был не плох, то второй свалил бедного рыцаря наземь. Подбежавшие к нему пастухи вообразили, что прикончили его; собрав свое стадо, они взвалили себе на плечи убитых овец, каковых оказалось штук семь, и, недолго думая, поспешно удалились.
Санчо, все время не покидавший пригорка и взиравший на безумства своего господина, рвал на себе волосы, проклиная день и час, когда судьба свела их вместе. Видя, что Дон Кихот лежит на земле и что пастухи уже удалились, он спустился с пригорка и подошел к Дон Кихоту, который был в весьма плачевном состоянии, хотя и не лишился чувств.
— Не старался ли я, сеньор Дон Кихот, — сказал Санчо, — удержать вас? Не говорил ли, что это — не армия, а стадо баранов?
— Вот какие подмены и превращения устраивает подлый враг мой волшебник! Знай, Санчо, что для волшебников нет ничего легче, как заставить нас видеть все, что им хочется. Так и этот негодяй, меня преследующий, ревнуя к славе, которою я должен был покрыть себя в этой битве, превратил вражескую армию в стадо баранов. Если не веришь, Санчо, сделай, прошу тебя, одну вещь, чтобы рассеять свои сомнения и убедиться, что я говорю правду: садись на своего осла и поезжай за ними потихоньку, — и ты увидишь, что, немного удалившись, они примут свое прежнее обличье и из баранов превратятся опять в самых настоящих людей, таких, какими я тебе описал их. Но только не уезжай сразу, потому что мне нужна сейчас твоя поддержка и помощь. Подойти поближе и посмотри, сколько я потерял зубов: мне кажется, что у меня ни одного не осталось.
Санчо нагнулся к нему так, словно собирался влезть с головой к нему в рот. Но как раз в это время бальзам начал действовать в желудке Дон Кихота, и в ту самую минуту, как Санчо принялся исследовать его рот, господин его с силой мушкетного выстрела извергнул из себя все, что у него было внутри, окатив бороду сострадательного оруженосца.
— Пресвятая Дева! — воскликнул Санчо. — Что же это такое делается? — Должно быть, несчастный ранен насмерть, если его рвет кровью.
Вглядевшись, однако, он сразу же по цвету, вкусу и запаху убедился, что это не кровь, а бальзам, который Дон Кихот на его глазах пил из жестянки. И от этого Санчо так затошнило, что весь его желудок вывернулся наизнанку, и его вырвало прямо в лицо Дон Кихоту; оба они оказались разукрашенными на славу. Санчо кинулся к своему ослу, чтобы достать из сумки, чем бы утереться и перевязать своего господина, и, обнаружив ее исчезновение, чуть было не рехнулся. Снова разразившись проклятиями, он твердо решил в душе бросить своего господина и вернуться к себе домой, махнув рукой на заработанное жалованье и надежду стать губернатором обещанного острова.
Тем временем Дон Кихот поднялся и, обхватив левою рукою рот, для того чтобы оттуда не вывалились зубы, правой рукой схватил узду Росинанта, который все время так и не отходил ни на шаг от своего хозяина (до того это было смирное и верное животное!), и поплелся к тому месту, где стоял Санчо, припав грудью к своему ослу и подперев рукой щеку, в глубоком раздумье. Увидев его в этой позе, выражавшей глубокую скорбь, Дон Кихот сказал:
— Знай, Санчо, кто хочет возвыситься над другими, тот и делать должен больше других. Все эти бури, обрушившиеся на нас, свидетельствуют о том, что скоро небо прояснится и дела наши пойдут хорошо. Ибо ни горе, ни радость не бывают слишком продолжительны, а из этого следует, что если горе тянулось очень долго, то, значит, радость близка. Поэтому брось печалиться о постигших меня невзгодах, которые тебя совсем не коснулись.
— Как это так не коснулись! — вскричал Санчо. — А тот, кого вчера подбрасывали на одеяле, не был сыном моего отца? А сумка, которая пропала вместе со всем моим скарбом, чужая разве, а не моя?
— У тебя пропала сумка? — спросил Дон Кихот.
— То-то и есть, что пропала, — ответил Санчо.
— Значит, не придется нам сегодня обедать, — сказал Дон Кихот.
— Да уж, конечно, не пришлось бы, — молвил Санчо, — если б на этих лугах не росло хорошо вам известных, по словам вашей милости, трав, которые могут с успехом заменить обыкновенную пищу незадачливым странствующим рыцарям вроде вашей милости.
— А все же я предпочел бы, — сказал Дон Кихот, — всем травам, описанным Диоскоридом, хотя бы и с комментариями доктора Лагуны, хороший хлебец или даже просто краюху хлеба и пару копченых сардинок впридачу. Но что об этом толковать? Садись, добрый Санчо, на своего осла и поезжай за мной. Бог, который обо всех печется, не забудет и нас с тобой, тем паче, что мы так усердно служим ему: посылает же он пищу и комарам в воздухе, и червям в земле, и головастикам в воде, столь милосердный, что солнце его светит и добрым и злым, а дождь поливает праведных и неправедных.
— Вашей милости, — сказал Санчо, — больше бы пристало быть проповедником, чем странствующим рыцарем.
— Странствующие рыцари всё всегда умели и всё обязаны были знать, — ответил Дон Кихот. — И в прежние времена встречались среди них такие, что могли произнести речь или проповедь в военном лагере не хуже любого доктора Парижского университета, — из чего явствует, что никогда еще копье не притупляло пера, как и перо — копья.
— Ладно, пусть будет по-вашему, — сказал Санчо. — А теперь давайте-ка двинемся в путь и поищем где-нибудь ночлега. Кабы Бог нам помог сыскать местечко, где не водится ни одеял, ни этих мастеров одеяльных, ни призраков, ни очарованных мавров! Провались я, коли мне охота еще раз с ними встретиться.
— Попроси, сынок, Божьей помощи, — сказал Дон Кихот, — и веди меня, куда хочешь, потому что на этот раз я готов предоставить тебе выбор ночлега. А теперь протяни-ка руку и пощупай, сколько у меня не хватает зубов в верхней челюсти, потому что здесь у меня сильнее всего болит.
Санчо засунул ему в рот руку и, пощупав хорошенько, спросил:
— Сколько зубов у вашей милости было здесь раньше?
— Четыре, — ответил Дон Кихот, — и все, кроме зуба мудрости, целые и здоровые.
— Не ошибается ли ваша милость? — спросил Санчо.
— Говорю тебе, что четыре, если не пять, — ответил Дон Кихот, — потому что за всю мою жизнь мне не рвали зубов, и ни один не сгнил и не выпал от простуды.
— А теперь у вашей милости, — сказал Санчо, — с этой стороны внизу осталось два с половиной, а наверху ровно ничего, ни одной даже половинки: совсем гладко стало, как ладошка.
— Вот несчастье! — сказал Дон Кихот, услышав от оруженосца эту печальную новость. — Лучше бы мне отрубили руку, — только, конечно, не правую, чтоб было чем держать меч. Ибо знай, Санчо, что рот без коренных зубов — то же, что мельница без жернова, и что каждый зуб для человека дороже алмаза. Но что поделаешь, еще не таким напастям подвержены мы, принявшие на себя суровый обет рыцарства! Садись, мой друг, на осла и трогайся в путь, а я последую за тобой всюду, куда пожелаешь.
Так Санчо и сделал: он направился по большой дороге, тянувшейся перед ним прямо в ту сторону, где, по его соображениям, можно было сыскать ночлег.
Потихоньку плетясь кое-как, — ибо неутихавшая боль в челюстях Дон Кихота не позволяла им прибавить ходу, — Санчо, чтобы хоть чем-нибудь развлечь своего господина, решил завести с ним беседу, и в числе многого другого им было высказано нечто, о чем мы узнаем из следующей главы.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.