Глава XIX
о разумной беседе между Санчо Пансой и его господином и последовавшем засим приключении с мертвым телом, равно как и о других замечательных происшествиях
— Сдается мне, сеньор, что все эти напасти, обрушившиеся на нас за последнее время, — наказание за то, что ваша милость нарушила рыцарский закон и не сдержала своей клятвы: не вкушать хлеба за скатертью, не тешиться с королевой и многое другое, чего вы давали слово не делать, пока не добудете шлема Маландрина, или как там звали этого мавра, уж не помню.
— Ты не ошибся, Санчо, — сказал Дон Кихот. — По правде сказать, клятва эта у меня совсем из головы вылетела. Мало того, можешь быть уверен: именно за то, что ты мне вовремя об этом не напомнил, с тобой произошло это подбрасыванье на одеяле. Но я заглажу свою провинность, — ибо в рыцарских правилах предусмотрены способы искупить любую погрешность.
— Да я-то разве в чем-нибудь клялся? — воскликнул Санчо.
— Не важно, клялся ты или нет, — ответил Дон Кихот. — Довольно того, что, на мой взгляд, тебя можно обвинить в соучастии. Но, как бы там ни было, надо попробовать исправить нашу ошибку.
— Раз это так, — сказал Санчо, — то постарайтесь, ваша милость, хоть этого не забыть, как забыли вы свою клятву; а то, чего доброго, у привидений явится охота еще раз потешиться надо мной, да, пожалуй, и над вашей милостью, если они увидят ваше упорство.
В этих и тому подобных разговорах, прежде чем они успели найти ночлег и добраться до него, их застигла среди дороги ночь. А хуже всего было то, что их начал мучить голод, потому что вместе с сумкой исчезли все их съестные припасы. И тут, в довершение беды, с ними случилось самое настоящее, отнюдь не вымышленное приключение. Хотя ночь была-таки довольно темная, они продвигались вперед, так как Санчо решил, что, раз это проезжая дорога, им должен встретиться, наконец, через милю или две какой-нибудь постоялый двор. И вот, в то время как они оба — голодный оруженосец и его господин, который тоже не прочь был бы закусить, — странствовали таким образом вдвоем впотьмах, они вдруг увидели на дороге множество движущихся им навстречу огней, похожих на блуждающие звезды. При виде их Санчо обмер от страха, да и Дон Кихоту стало слегка не по себе. Один натянул недоуздок осла, другой — узду коня, и оба остановились, старательно всматриваясь, что бы такое это могло быть. Они заметили, что огни направляются в их сторону и, по мере своего приближения, все более увеличиваются. При виде этого Санчо задрожал, как человек, отравленный ртутью, да и у Дон Кихота волосы встали дыбом. Слегка взволнованный, наш рыцарь сказал:
— Без сомнения, Санчо, это одно из величайших и опаснейших приключений, в котором мне придется проявить всю мою силу и мужество.
— Пропал я! — воскликнул Санчо. — Если это опять призраки, — а похоже, что это так, — где мне набраться ребер, чтобы выдержать новую трепку?
— Будь это самые настоящие привидения, — заявил Дон Кихот, — я не позволю им тронуть хотя бы нитку на твоем платье. Если прошлый раз они натешились над тобой, то только потому, что я не мог перелезть через изгородь во двор. Но сейчас мы в открытом поле, и здесь есть где разгуляться моему мечу.
— А если они опять вас очаруют и пригвоздят к месту, как в тот раз, — сказал Санчо, — что пользы в том, что мы в открытом поле?
— Во всяком случае, Санчо, — сказал Дон Кихот, — прошу тебя, не падай духом. Ты сейчас на деле увидишь, каково мое мужество.
— Постараюсь, с Божьей помощью, набраться храбрости, — ответил Санчо.
Свернув немного с дороги, они снова начали пытливо вглядываться, пытаясь разобраться, что это за огни движутся на них, и вскоре различили множество фигур в балахонах; это жуткое зрелище совсем доконало Санчо, который начал стучать зубами, как в лихорадке. Но еще больше затрясло его, и еще сильнее застучали его зубы, когда они разглядели все до конца. Их взорам предстало человек двадцать всадников в белых балахонах, ехавших, с зажженными факелами в руках, впереди похоронных дрог, за которыми следовало еще шесть таких же всадников, закутанных в траур до копыт своих мулов: что это были мулы, а не лошади, сразу было видно по их спокойной поступи. Всадники в балахонах медленно подвигались вперед, что-то бормоча себе под нос тихим и жалобным голосом. Такое необычайное зрелище, в столь поздний час и в такой пустынной местности, могло бы смутить кого угодно, не только Санчо. Увы, зачем не случилось того же и с Дон Кихотом! В то время как Санчо окончательно упал духом, совсем противоположное произошло с его господином, воображению которого живо представилось одно из приключений, описанных в его романах.
Ему почудилось, что похоронные дроги — траурная колесница, на которой везут какого-то убитого или тяжело раненного рыцаря, и что именно ему, Дон Кихоту, надлежит за него отомстить. Поэтому, недолго думая, он взял наперевес свое копьецо, укрепился в седле и, приосанившись, с молодецким видом выехал на середину дороги, по которой должны были проехать всадники в балахонах; и когда они совсем приблизились, крикнул громким голосом:
— Остановитесь, рыцари, или кто бы вы ни были, и немедленно скажите мне, кто вы такие, куда и откуда едете и кого везете на этой колеснице. Ибо по всему видно, что вы либо виновники, либо жертвы некоего злодеяния. И потому я должен узнать, в чем дело, для того, чтобы либо покарать вас за содеянное вами, либо отомстить за обиду, вам учиненную.
— Мы торопимся, — сказал один из людей в балахонах, — а до постоялого двора еще далеко; поэтому нам некогда вступать с вами в пространные объяснения.
И, пришпорив мула, он хотел проехать мимо. Сильно оскорбленный таким ответом, Дон Кихот схватил мула за узду и сказал:
— Остановитесь, невежи, и отвечайте на мои вопросы! В противном случае я вызываю вас всех на бой.
Мул был пугливый, и, когда его схватили за узду, он так испугался, что встал на дыбы и сбросил своего седока на землю. Слуга, шедший рядом, увидев падение своего господина, принялся ругать Дон Кихота. Тогда тот, уже и без того взбешенный, немедленно нацелился своим копьецом и обрушился на одного из людей в черном, который, сильно ушибленный, покатился на землю. Затем Дон Кихот устремился на остальных, и надо было видеть, с какой быстротой он с ними стал расправляться! Казалось, у Росинанта выросли крылья — так легко и горделиво носился он взад и вперед. Всадники в балахонах были все люди робкие и безоружные, и потому в одно мгновенье, без борьбы, они очистили дорогу и разбежались врассыпную по полю, с горящими факелами в руках, похожие на ряженых, веселящихся ночью в дни карнавала. А те, что были в черном, запутавшись в фалдах и полах своих балахонов, не могли быстро двигаться, что позволило Дон Кихоту без особого труда славно отколошматить их всех и заставить, волей-неволей, уступить ему поле брани. И впрямь им казалось, что это не человек, а дьявол, явившийся из преисподней, чтобы похитить тело, лежащее на дрогах.
Взирая на все это, Санчо только дивился смелости своего господина и думал: «Видно, и в самом деле сеньор мой так отважен и силен, как говорит». Возле всадника, сброшенного мулом, валялся на земле горящий факел, при свете которого Дон Кихот заметил лежащего. Подъехав к нему, он приставил к его лицу конец своего копьеца и повелел, под угрозой смерти, сдаться, на что тот ответил:
— Я уже больше чем сдался, потому что сломал ногу и не могу двинуться с места. Умоляю вашу милость, если вы добрый христианин, не убивайте меня, потому что я лиценциат и уже принял духовное звание.
— Так какой же дьявол, — воскликнул Дон Кихот, — заставил вас, духовное лицо, впутаться в эту историю?
— Кто меня впутал в нее? — отвечал поверженный. — Моя злая судьба.
— Еще худшая постигнет вас, — сказал Дон Кихот, — если вы не ответите мне толком на вопрос, который я вам с самого начала задал.
— Охотно удовлетворю вашу милость, — ответил лиценциат. — Итак, позвольте доложить вашей милости, что, хотя я сейчас назвал себя лиценциатом, я на самом деле всего лишь бакалавр, по имени Алонсо Лопес, родом из Алькобендас. Я ехал из города Баэсы вместе с теми одиннадцатью священнослужителями, что разбежались с факелами, и мы направлялись в Сеговию, провожая лежащее на этих дрогах тело бедного дворянина, умершего в Баэсе: он сперва там был похоронен, а теперь мы перевозим его останки в фамильный склеп в Сеговии, откуда он родом.
— Кто же убил его? — спросил Дон Кихот.
— Бог, с помощью гнилой горячки, унесшей его в могилу.
— Если так, — сказал Дон Кихот, — то Господь избавил меня от труда мстить за этого человека, в смерти которого никто не повинен. Раз он умер по воле пославшего ему смерть, мне остается только развести руками, как если бы это самое постигло меня самого. Должен вам сказать, ваше преподобие, что я рыцарь из Ламанчи, по имени Дон Кихот, и занятие мое и назначение — странствовать по свету в поисках приключений, всюду чиня правый суд и карая злодеяния.
— Уж не знаю, — промолвил бакалавр, — как это вы чините правый суд, а только ногу мою вы так починили, что она до конца жизни моей не выправится, и благодеяния вашего я ввек не забуду. Поистине, приключение это оказалось для меня великим злоключением.
— Не всегда так делается, как мы хотим, — ответил Дон Кихот. — Вся беда в том, сеньор бакалавр, что вас угораздило выехать на большую дорогу ночью, в каких-то рясах, с зажженными факелами, обрядившись в траур, с невнятным бормотаньем, вроде каких-то выходцев с того света. Естественно, что я не мог не напасть на вас, исполняя свою обязанность. Я бы сделал это, если бы даже вы и впрямь оказались полчищем демонов, каким вы мне до последней минуты представлялись.
— Видно, мне это было на роду написано, — сказал бакалавр. — Но, по крайней мере, сеньор странствующий рыцарь, раз уж вы причинили мне такую беду, то теперь, прошу вас, помогите мне выбраться из-под мула, потому что ногу мою, запутавшуюся в стремени, прищемило седлом.
— Вот чудак! — вскричал Дон Кихот. — Так чего же вы мне раньше этого не сказали?
Он тотчас кликнул Санчо. Тот, однако, заставил себя подождать, занятый разгрузкой вьючного мула, который, изрядно нагруженный всякою снедью, шел в обозе этих добрых людей. Устроив из своего плаща мешок и наложив в него столько добра, сколько ему удалось захватить и вместить туда, Санчо навьючил всем этим осла и только после этого явился на зов своего господина. Он помог ему вытащить сеньора бакалавра из-под мула, а затем, усадив беднягу в седло, вложил ему в руки факел, после чего Дон Кихот предложил ему отправиться вдогонку за своими спутниками и передать им его извинения за невольную обиду, которую он вынужден был им нанести. А Санчо при этом прибавил:
— Если бы эти сеньоры пожелали узнать, кто тот храбрец, который так ловко с ними расправился, скажите им, ваша милость, что это знаменитый Дон Кихот Ламанчский, по прозванию Рыцарь Печального Образа.
Когда бакалавр отъехал, Дон Кихот спросил Санчо, почему это ему вздумалось вдруг назвать его Рыцарем Печального Образа.
— Сейчас я вам объясню, — ответил Санчо. — Как посмотрел я на вас с минутку при свете факела, который увозит теперь этот несчастный, так и показалось мне, что вид у вас, правду сказать, такой жалостный, какого я раньше еще никогда не видел. Должно быть это оттого, что вас очень утомило сражение, а может быть, это от потери зубов.
— Вовсе не это тому причиной, — сказал Дон Кихот, — а скорее всего то, что мудрец, которому предназначено написать историю моих подвигов, нашел, должно быть, уместным, чтобы я избрал себе какое-нибудь прозвище, как все рыцари былых времен: один звался Рыцарем Пламенного Меча, другой — Единорога, этот — Рыцарем Дев, тот — Феникса или Грифа или еще Рыцарем Смерти, и под этими прозвищами и именами стали они известны на всем земном шаре. Так вот я и думаю, что этот мудрец внушил тебе мысль назвать меня Рыцарем Печального Образа. Отныне я принимаю это имя и, чтобы закрепить его за собой, при первой же возможности прикажу изобразить на своем щите весьма печальное лицо.
— Незачем тратить на это время и деньги, — сказал Санчо. — Довольно вам открыть свое лицо да показать его всем желающим, и каждый, без всяких изображений на щите, сразу же назовет вас Рыцарем Печального Образа, — уж можете на меня положиться. Уверяю вас, сеньор, — не обессудьте за шутку, — голод и выбитые зубы так украсили ваше лицо, что, повторяю, вы вполне можете обойтись без печального рисунка.
Дон Кихот улыбнулся на эту любезность Санчо, но все же решил принять новое прозвище и украсить свой щит придуманным им изображением.
— Сдается мне, Санчо, — заметил Дон Кихот, — что я, чего доброго, подлежу отлучению от церкви за то, что поднял руку на священнослужителя: juxta illud: si quis suadente diabolo ets 1, хотя, по правде сказать, я поднял на него не руку, а вот это копьецо. А кроме того, я думал, что нападаю вовсе не на священников и духовных лиц, которых я весьма чту и уважаю, как добрый католик, а на каких-то чудищ, выходцев с того света. Но если бы и действительно было так, то мне весьма понятен случай с Сидом Руй Диасом, когда он сломал стул одного королевского посла в присутствии его святейшества папы, за что тот и отлучил его от церкви. И все же славный Родриго де Вивар поступил в тот день как достойный и благородный рыцарь.
Услышав это, бакалавр удалился, как мы уже сказали, не промолвив ни слова, а Дон Кихот захотел проверить, действительно ли на дрогах лежит человеческое тело. Санчо, однако, отговорил его от этого.
— Сеньор, — сказал он, — это опасное приключение окончилось для вашей милости более счастливо, чем все прежние. Но люди, побежденные вами и обращенные в бегство, могут, пожалуй, спохватиться, что их победил всего лишь один человек. И теперь, устыдившись и рассердившись, они еще способны, пожалуй, вернуться и задать нам трепку. Осел мой в полном порядке, горы близко, голод дает себя чувствовать, — так не лучше ли нам резвой рысцой удалиться отсюда? Мертвый, как говорится, в могилу, а живой к караваю!
И, схватив осла за узду, он предложил своему господину последовать за ним, и тот, сознавая, что Санчо прав, двинулся в путь без всяких возражений. Миновав два холма, между которыми пробегала дорога, они вскоре выехали на просторную, со всех сторон закрытую лужайку, на которой оба они спешились. Санчо разгрузил своего осла, после чего, растянувшись на зеленой травке, рыцарь и оруженосец, в подтверждение правила, что лучший повар — голод, сразу позавтракали, пообедали и поужинали, набив свои желудки множеством холодных закусок, которые господа церковники (редко о себе забывающие) везли на муле в своем обозе. Но тут явилась новая беда, для Санчо худшая из всех, именно: у них не оказалось не только вина, но даже воды, чтобы промочить себе горло. Тогда терзаемый жаждой Санчо, заметив, что лужайка, на которой они находились, покрыта мелкой свежей травой, сказал, — а что именно, мы узнаем из следующей главы.
1
Сверх того: если кто по наущению дьявола и т.д. (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.