Глава XX
о невиданном и неслыханном подвиге, какого ни один знаменитый рыцарь на свете не совершал с меньшей для себя опасностью, чем совершил его доблестный Дон Кихот Ламанчский
— Ясное дело, сеньор: эта трава свидетельствует о том, что неподалеку должен находиться какой-нибудь источник или ручей, питающий ее своей влагой; а потому пройдемте-ка немного дальше, и нам, наверное, посчастливится утолить эту ужасную жажду, которая, по правде сказать, мучит хуже всего.
Совет понравился Дон Кихоту; он взял Росинанта за узду, Санчо схватил за недоуздок осла, предварительно нагрузив на него все остатки от ужина, и они пошли по лугу наугад, так как тьма ночи мешала им что-либо видеть. Но не успели они сделать и двухсот шагов, как до слуха их долетел сильный шум потока, падавшего, казалось, с огромных и высоких утесов. Шум этот чрезвычайно их обрадовал. Они остановились, чтобы прислушаться, с какой стороны он доносится, но тут они вдруг различили новый грохот, и он помешал их удовольствию, особенно же Санчо, который от природы был труслив и малодушен. В самом деле, они услышали какие-то равномерные удары и словно лязг железа и цепей. Звуки эти, сливаясь с яростным гулом потока, способны были вселить ужас в сердце всякого, но только не Дон Кихота. Как мы уже сказали, ночь была темная, а они случайно проходили под деревьями, листья которых, колеблемые нежным ветерком, шелестели тихо и жутко. Все это, вместе взятое, — уединенная местность, темнота, шум воды, шелест листьев — невольно нагоняло страх. Но ужас их еще более возрос, когда они убедились, что удары не прекращаются, ветер не ослабевает и утро все не приходит; а вдобавок еще им было неизвестно, где они находились. Но Дон Кихот, влекомый своей бесстрашной отвагой, вскочил на Росинанта, схватил щит, взял копьецо наперевес и сказал Санчо:
— Друг Санчо, ты должен знать, что небу угодно было произвести меня на свет в наш железный век, чтобы я воскресил век золотой, или, как иные выражаются, позолоченный. Я тот, кому суждены опасности, великие деяния и отважные подвиги. Я тот, повторяю, кому надлежит воскресить рыцарей Круглого Стола, двенадцать пэров Франции, девять мужей Славы, затмив собой всех Платиров, Таблантов, Оливантов, Тирантов, Фебов и Бельянисов и все полчища знаменитых странствующих рыцарей минувших времен, ибо на веку своем я совершу столько великих и удивительных боевых подвигов, что перед ними померкнут самые славные их деяния. Заметь, мой верный и преданный оруженосец, как беспросветна ночь, как необычно безмолвие, как глухо и невнятно лепечут листья, как жутко шумит поток, на поиски которого мы отправились и который словно падает и низвергается с высоких Лунных гор, как беспрестанные удары поражают и терзают наш слух. Все эти явления, вместе взятые и каждое в отдельности, способны заронить боязнь, страх и ужас в сердце самого Марса, а тем более тех, кто не привык к подобным встречам и приключениям! Однако все эти описанные мною ужасы только пробуждают и воспламеняют мою отвагу, и мое сердце готово выпрыгнуть из груди — до того жажду я броситься в это приключение, каким бы трудным оно ни представлялось. Поэтому подтяни немного подпруги у Росинанта, и да хранит тебя Бог! Жди меня здесь три дня, не больше, и если в этот срок я не вернусь, ты можешь возвратиться в деревню, а оттуда, сделай милость, окажи мне услугу — сходи в Тобосо и передай несравненной госпоже моей Дульсинее, что плененный ею рыцарь погиб, желая совершить подвиг, который сделал бы его достойным называться ее слугой.
Выслушав слова своего господина, Санчо так растрогался, что начал плакать и сказал:
— Не понимаю, сеньор, почему вам вздумалось пускаться в это ужасное приключение: теперь ночь на дворе, никто нас здесь не видит, и мы отлично могли бы свернуть в сторону и уклониться от опасности, хотя бы нам пришлось не пить целых трое суток. И раз никто этого не видит, так никто нас и не сочтет трусами, тем более, что наш деревенский священник, которого ваша милость отлично знает, не раз, мне помнится, говорил на проповеди: кто лезет в опасность, тот в ней и погибает. Поэтому не следует испытывать Господа, пускаясь в безрассудные предприятия, в которых можно уцелеть только чудом: довольно с вас и того, что Небо спасло вашу милость от подбрасыванья на одеяле, которому мне пришлось подвергнуться, и позволило вам выйти победителем, свободным и невредимым, из толпы неприятелей, сопровождавших покойника. Если же все это не трогает и не смягчает вашего сурового сердца, так пусть его тронет вот что: знайте и будьте уверены, что не успеете вы меня здесь оставить, как я от страха тут же отдам свою душу первому, кто только попросит. Я покинул родину, бросил жену и детей, чтобы служить вашей милости, надеясь на этом деле не потерять, а выиграть; но, как говорится, жадность рвет мешок: она сгубила все мои надежды, ибо в ту самую минуту, когда я особенно горячо надеялся получить проклятый, злополучный остров, который ваша милость столько раз мне обещала, вы вместо этого желаете бросить меня в этом месте, столь удаленном от всякого человеческого жилья. Во имя самого Бога, сеньор мой, не причиняйте мне такого огорчения; и раз ваша милость не согласна совсем отказаться от этого предприятия, то отложите его хоть до утра. Ведь если только наука, которую я изучил, будучи пастухом, меня не обманывает, до рассвета остается не более трех часов, ибо пасть Малой Медведицы приходится как раз над нашими головами, и по линии ее левой лапы видно, что теперь полночь.
— Как ты можешь видеть, Санчо, — спросил Дон Кихот, — где проходит эта линия и где находится пасть или затылок, о которых ты толкуешь? Ведь ночь так темна, что на небе нельзя разглядеть ни одной звезды.
— Это-то верно, — ответил Санчо, — но у страха много глаз, и он видит то, что под землей, а тем более то, что на небе; а впрочем, здраво рассуждая, и без того ясно, что до рассвета недалеко.
— Пускай себе он наступает, когда ему вздумается, — ответил Дон Кихот, — а только про меня ни сейчас, ни в будущем никто не скажет, что чьи-либо слезы и мольбы удержали меня от исполнения рыцарского долга. И потому прошу тебя, Санчо, замолчи: Господь, вложивший мне в сердце желание пуститься в это невиданное и страшное приключение, позаботится о моем здравии и утешит твою печаль. От тебя же требуется только, чтобы ты подтянул подпруги Росинанта и дожидался меня здесь: а я скоро вернусь, живой или мертвый.
Увидев, что решение его господина бесповоротно и что все его слезы, советы и мольбы бессильны, Санчо решил пуститься на хитрость и постараться задержать Дон Кихота до утра. Поэтому, подтягивая подпруги Росинанта, он ловко и незаметно спутал его задние ноги уздечкой осла таким образом, что, когда Дон Кихот вскочил на коня, он не мог сдвинуться с места, ибо Росинант передвигался только скачками. Убедившись, что выдумка его удалась, Санчо Панса сказал:
— Вот видите, сеньор, небо, сжалившись над моими слезами и просьбами, устроило так, что Росинант не может двигаться; если же вы станете упорствовать, пришпоривать и бить его, то вы этим бросите вызов судьбе и будете, как говорится, лягать гвозди копытом.
Дон Кихот приходил в отчаянье: чем больше он шпорил коня, тем меньше ему удавалось сдвинуть его с места. Не догадываясь, что у Росинанта спутаны ноги, он решил покориться и дождаться либо рассвета, либо той минуты, когда конь его тронется в путь. Твердо уверенный, что беда эта вызвана какой-то другой причиной, а отнюдь не хитростью Санчо, он сказал:
— Что же делать, Санчо! Раз Росинант не может двигаться, придется подождать, пока не засмеется на небе заря, хоть я и оплакиваю медленность ее прихода.
— Плакать тут нечего, — ответил Санчо, — я развлеку вашу милость и до самого утра буду рассказывать вам всякие истории, если только вам не угодно спешиться и немножко вздремнуть на зеленой траве по обычаю странствующих рыцарей, чтобы, когда наступит день и час предстоящего вам несравненного приключения, вы почувствовали себя бодрее.
— Кому предлагаешь ты спешиться и вздремнуть? — возразил Дон Кихот. — Неужели ты думаешь, я из числа тех рыцарей, которые отдыхают во время опасности? Спи сам, — ты для того родился, чтобы спать, — или делай, что тебе вздумается, а я буду делать то, что, на мой взгляд, более сообразуется с моим призванием.
— Не гневайтесь, ваша милость, сеньор мой, — ответил Санчо, — я это только так, к слову сказал.
И, подойдя к своему господину, он положил одну руку на переднюю луку седла, другую на заднюю и прижался к левому бедру Дон Кихота, боясь отдалиться от него хотя бы на один палец: так устрашали его мерные удары, беспрерывно до них доносившиеся. Дон Кихот попросил его исполнить обещание и рассказать ему для развлечения какую-нибудь историю; на что Санчо Панса ответил, что он бы охотно это сделал, если бы его не пугал этот грохот.
— Но все же я постараюсь рассказать вам одну историю, и, если только мне удастся ее кончить и никто мне не помешает, вы увидите, что лучшей истории нет на свете. Слушайте же внимательно, ваша милость, я начинаю. Итак, что было, то было; коль что доброе случится, пускай оно будет для всех, а коль злое что — для того, кто сам его ищет. И заметьте, ваша милость, сеньор мой, что древние начинали свои сказки не как попало, а непременно с изречения Катона Цонзорина римского, которое гласит: «А злое — для того, кто сам его ищет». Эти самые слова к нам подходят, как кольцо к пальцу: сидели бы вы, ваша милость, смирно и не бродили бы в поисках за злом! Не лучше ль нам вернуться по другой дороге, раз никто нас не заставляет идти именно по этой, где со всех сторон на нас лезут всякие ужасы?
— Продолжай свой рассказ, Санчо, — сказал Дон Кихот, — а по какой дороге нам ехать — это уж предоставь мне.
— Продолжаю, — отвечал Санчо. — Итак, в одном местечке Эстремадуры жил козий пастух, иначе говоря, козопас, и этого козьего пастуха, или козопаса, как рассказывается в моей истории, звали Лопе Руис, и этот самый Лопе Руис был влюблен в пастушку, которую звали Торральба, и эта пастушка, по имени Торральба, была дочерью одного богатого скотовода, а этот богатый скотовод...
— Если ты таким способом будешь рассказывать свою историю, Санчо, — перебил Дон Кихот, — и повторять по два раза каждое слово, так ты ее в два дня не кончишь: рассказывай связно и толково, как разумный человек, а нет — так замолчи.
— Да я рассказываю точь-в-точь так, — ответил Санчо, — как рассказывают эти сказки у нас в деревне; иначе рассказывать я не умею, да вашей милости и не следует требовать, чтобы я вводил новые обычаи.
— Ну, рассказывай, как умеешь, — сказал Дон Кихот, — и продолжай, раз уж мне суждено тебя слушать.
— Так вот, дорогой сеньор мой, — продолжал Санчо, — этот пастух, как я уже вам докладывал, был влюблен в пастушку Торральбу, а была она девка дородная, строптивая и слегка похожая на мужчину, так как у нее росли усики, — как сейчас ее перед собой вижу.
— Да разве ты ее знал? — спросил Дон Кихот.
— Я-то ее не знал, — ответил Санчо, — но человек, который мне эту историю рассказывал, уверял, что все это быль и чистая правда и что, когда я стану рассказывать ее кому-нибудь другому, то могу свободно утверждать и клясться, что сам все видел собственными глазами. Так вот, время себе шло да шло, а дьявол, который, как известно, не дремлет и всюду пакостит, подстроил так, что любовь пастуха к пастушке обратилась в лютую злобу и ненависть. Говорили злые языки, что случилось это потому, что она давала ему множество всяких поводов к ревности, не зная иной раз меры и преступая пределы дозволенного. И с этой поры пастух до того ее невзлюбил, что решил покинуть деревню, чтобы только она ему на глаза не попадалась, и удалиться в такие края, где бы и духу ее не было. А Торральба, как только приметила, что он ею брезгует, влюбилась в него так, как никогда раньше его не любила.
— Таково природное свойство женщин, — сказал Дон Кихот, — отвергать тех, кто их любит, и любить тех, кто их ненавидит. Продолжай, Санчо.
— Случилось так, что пастух привел свое решение в действие и, забрав своих коз, отправился по полям Эстремадуры в сторону Португальского королевства. Узнав об этом, Торральба устремилась за ним следом и долго шла так пешком, босая, с посохом в руках и с котомкой за плечами, а в котомке у нее, как говорят, был осколок зеркала, кусок гребня и баночка с какими-то притираниями: ну, да это не важно, что там было, я вовсе не собираюсь сейчас все это проверять, а скажу только, что, как рассказывают, наш пастух вместе со своим стадом подошел к реке Гвадиане, — а в ту пору было половодье, и река почти выступила из берегов, и в том месте, куда он пришел, не было ни лодки, ни плота, и некому было переправить ни его, ни стадо. Сильно это его расстроило, так как он видел, что Торральба уже приближается и примется сейчас ему надоедать своими мольбами и слезами. Стал он поглядывать по сторонам и, наконец, завидел рыбака в такой маленькой лодочке, что поместиться в ней мог только один человек и одна коза. Делать, однако, было нечего: он поговорил с рыбаком и условился, что тот переправит и его и всех его триста коз. Рыбак сел в лодку и перевез одну козу, потом вернулся и перевез вторую, потом опять вернулся и перевез третью... Хорошенько считайте, ваша милость, сколько коз он перевез на другой берег, потому что, если вы хоть на одну ошибетесь, история моя тут же и кончится, и я уж больше не смогу прибавить ни слова. Итак, я продолжаю: противоположный берег был топкий и скользкий, так что на каждый переезд рыбаку приходилось тратить много времени. Он все-таки перевез еще одну козу, потом еще одну, и еще одну...
— Скажи сразу, что он перевез их всех, — сказал Дон Кихот, — и довольно тебе разъезжать с одного берега на другой, а то ты этак и в год их не переправишь.
— А сколько их было до сих пор переправлено? — спросил Санчо.
— А черт их знает, — ответил Дон Кихот.
— Что я говорил то и вышло: вот вы и сбились в счете. Видит Бог, тут история моя кончена, и продолжения больше не будет.
— Да как же это возможно? — возразил Дон Кихот. — Неужели это так важно для твоей истории — знать в точности, сколько коз было перевезено, и неужели, если при счете пропустишь хоть одну из них, то ты уж не можешь продолжать рассказ?
— Нет, сеньор, никоим образом, — ответил Санчо, — потому что в ту минуту, как я попросил вашу милость сказать мне, сколько коз было переправлено, а вы мне ответили, что не знаете, у меня сразу же вылетело из памяти все, что еще оставалось вам рассказать, — а, ей-Богу, продолжение было весьма интересное и занимательное.
— Значит, — спросил Дон Кихот, — история твоя кончилась?
— Да, скончалась, как моя покойная матушка, — ответил Санчо.
— Скажу тебе по правде, — продолжал Дон Кихот, — ты рассказал мне одну из самых необыкновенных сказок, повестей или историй, которые когда-либо были придуманы на свете, и никто за всю свою жизнь не услышит и не сможет услышать повести, начатой и прерванной таким образом. Впрочем, я ничего другого и не ждал от твоего тонкого ума и нисколько не удивляюсь: должно быть, эти непрерывные удары помутили твой рассудок.
— Все может быть, — ответил Санчо. — Знаю только, что рассказу моему пришел конец, потому что он всегда кончается, как только кто-нибудь собьется в счете перевезенных коз.
— Ну и пускай кончается, в добрый час, — сказал Дон Кихот, — а теперь посмотрим, не согласится ли Росинант двинуться с места.
Он снова начал пришпоривать коня, но тот только брыкался, не двигаясь с места: так крепко были у него спутаны ноги.
И тут произошло следующее: оттого ли, что на Санчо подействовал предрассветный холодок, или оттого, что он съел накануне что-нибудь послабляющее, или же, наконец, он просто почувствовал естественную потребность (что, пожалуй, вернее всего), но только вдруг его охватило сильное желание сделать то, чего не мог сделать за него никто другой. Однако столь великий страх владел его сердцем, что он не отваживался на ноготок отойти от своего господина. А с другой стороны, невозможно было и думать о том, чтобы не удовлетворить свое желание. И вот как он вышел из этого затруднения: он отнял правую руку, которой держался за заднюю луку седла, развязал ею потихоньку, без всякого шума, шнурок, на котором только и держались его штаны, после чего они сразу же упали ему на пятки и обхватили их, как колодки; затем со всей возможной осторожностью поднял рубашку и выставил на воздух оба свои полушария, которые были не малого объема. Когда все это было проделано и Санчо казалось, что главная трудность им преодолена и что он уже почти выпутался из своего тяжкого и мучительного положения, явилось новое затруднение еще похуже: он стал опасаться, что ему не удастся проделать свое дело без шума и треска, и потому стиснул зубы, втянул голову в плечи и изо всех сил старался удержать дыхание. Но, несмотря на все эти старания, ему все-таки не повезло, и под конец он издал негромкий звук, нисколько не походивший на те звуки, которые приводили его в такой ужас. Услышав его, Дон Кихот сказал:
— Что это за звук, Санчо?
— Не знаю, сеньор, — отвечал тот. — Должно быть, еще что-нибудь новенькое: ведь приключения и злоключения приходят все разом.
Затем он снова решил попытать счастье, и все обошлось так благополучно, что он без шума и новых тревог освободился наконец от тяжести, которая столь его угнетала. Но у Дон Кихота обоняние было развито не менее, чем слух, а Санчо стоял совсем рядом, словно пришитый к его боку, так что испарения снизу поднимались к нашему рыцарю почти по прямой линии; поэтому не могло не случиться, что кое-что донеслось до носа Дон Кихота, который, почувствовав запах, поспешил себя защитить, зажав нос пальцами, и, немного гнусавя, сказал Санчо:
— Сдается мне, Санчо, что ты сильно струсил.
— Что струсил — это верно, — ответил Санчо, — а только почему ваша милость заметила это сейчас, а не раньше?
— А потому, что никогда еще от тебя не пахло так сильно, как сейчас, и притом совсем не амброй, — ответил Дон Кихот.
— Это вполне возможно, — сказал Санчо, — только виноват в этом не я, а ваша милость: зачем вы таскаете меня в неурочное время по непроезжим дорогам?
— Отойди-ка в сторону, дружок, шага на три или на четыре, — сказал Дон Кихот, все еще продолжая зажимать нос пальцами, — и впредь не распускайся и не забывай, что ты должен относиться ко мне с уважением; я слишком свободно с тобой разговариваю, и это толкает тебя на непочтительность.
— Бьюсь об заклад, — воскликнул Санчо, — ваша милость думает, что я сделал кое-что такое, чего делать не полагается!
— Лучше не трогать того, что ты наделал, друг Санчо, — ответил Дон Кихот.
В этих и подобных беседах господин и слуга скоротали ночь; и когда Санчо увидел, что вот-вот наступит день, он украдкой распутал Росинанту ноги и завязал себе штаны. Хоть Росинант по природе своей никогда не был прытким конем, но тут, почуяв себя свободным, он как будто обрадовался и задергал головой: курбетов он не делал, ибо, не в обиду ему будь сказано, делать их не умел. А Дон Кихот, увидя, что Росинант зашевелился, счел это добрым предзнаменованием и решил, что оно призывает его на свершение грозного подвига. Тем временем совсем рассвело и, когда все вокруг стало ясно видно, Дон Кихот убедился, что находится под высокими каштанами, которые отбрасывают очень густую тень. Он слышал, что удары все еще не прекращаются, но откуда они исходят, ему не было видно, — и поэтому, не медля долее, он вонзил шпоры в бока Росинанта и, вторично попрощавшись с Санчо, как и в первый раз, велел ему ждать его самое большее три дня; если же через три дня он не вернется, то это должно означать, что Богу было угодно пресечь его дни в этом опасном приключении. Затем он повторил Санчо то, что тот должен доложить и сообщить от его имени сеньоре Дульсинее, и просил его не беспокоиться относительно вознаграждения за труды, ибо перед отъездом из дома он составил свое завещание, согласно которому Санчо будет сполна уплачено жалованье за все прослуженное им время; если же Господь сохранит его среди опасностей здравым, целым и невредимым, Санчо может считать получение обещанного ему острова вполне обеспеченным. Услышав снова жалостные речи своего доброго господина, Санчо снова заплакал и решил не покидать его до самого конца и завершения его предприятия. (Из этих слез и столь великодушного решения Санчо Пансы автор этой истории заключает, что был он не низкого происхождения и уж во всяком случае принадлежал к старинному христианскому роду).
Сочувствие Санчо весьма растрогало его господина, но все же не настолько, чтобы заставить его проявить какую-нибудь слабость духа; напротив, он сделал усилие, чтобы скрыть свое душевное состояние, и направился в ту сторону, откуда, как ему казалось, доносились звуки ударов и грохот потока. Санчо следовал за ним пешком, по обыкновению таща на уздечке за собой осла — вечного своего спутника в счастье и в горе. Пройдя порядочное расстояние под тенью каштанов и других развесистых деревьев, они вышли на лужок, расположенный у подножья высоких скал, с вершины которых низвергался громадный водопад. Под этими скалами находилось несколько убогих хижин, которые походили не столько на дома, сколько на развалины каких-то построек, — и теперь стало ясно, что шум и гул все еще не прекращавшихся ударов исходили именно оттуда. Росинант испугался грохота водопада и ударов, но Дон Кихот, успокоив его, стал понемногу приближаться к хижинам, от всего сердца поручив себя своей госпоже, с мольбой поддержать его в этом грозном предприятии, а попутно попросив также Господа Бога не забыть его. Санчо не отставал от него, изо всех сил вытягивая шею и вглядываясь через ноги Росинанта, в надежде увидеть наконец то, что внушало ему такой страх и трепет. Они прошли шагов сто, обогнули выступ скалы, и тут внезапно открылась им воочию причина того жуткого и устрашающего шума, который всю ночь держал их в страхе и тревоге: это было не что иное (не сердись и не обижайся, читатель!), как шесть молотов сукновальни, которые своими попеременными ударами производили этот грохот.
Увидев это, Дон Кихот онемел и окаменел с головы до пят. Санчо взглянул на него и увидел, что господин его понурил голову с видом крайне смущенным, а Дон Кихот, в свою очередь, взглянул на Санчо и увидел, что щеки у него надуты, что его душит смех и что по всем признакам он готов лопнуть от хохота. Как ни сильна была его меланхолия, посмотрев на Санчо, он рассмеялся; а Санчо, как только увидел, что господин его смеется, разразился таким хохотом, что ему пришлось подпереть бока кулаками, чтобы от смеха не треснуть пополам. Раза четыре он успокаивался и снова принимался хохотать с неменьшим увлечением, так что Дон Кихот готов был послать себя ко всем чертям; но еще пуще рассердился он, когда Санчо в насмешку заговорил:
— «Ты должен знать, друг Санчо, что Небу было угодно произвести меня на свет в наш железный век, чтобы я воскресил в нем век позолоченный или золотой. Я тот, кому суждены опасности, великие деяния и отважные подвиги...»
И, продолжая в таком роде, Санчо повторил почти всю речь, которую произнес Дон Кихот, когда впервые услышали они эти страшные удары. Видя, что Санчо над ним издевается, Дон Кихот обиделся и так рассердился, что поднял свое копьецо и раза два со всего размаху ударил беднягу по спине. Если бы удары эти пришлись Санчо не по спине, а по голове, Дон Кихот мог бы более не беспокоиться об уплате ему жалованья, разве только он захотел бы выплатить его наследникам. Но тут Санчо, увидев, что шутки его ни к чему хорошему не ведут, и испугавшись, как бы его господин не продолжил начатого, сказал с великим смирением:
— Успокойтесь, ваша милость: клянусь Богом, я только пошутил.
— Потому-то я и не шучу, что вы шутите, — ответил Дон Кихот. — Подойдите-ка сюда, господин шутник. Если бы вместо валяльных молотов перед нами оказалось какое-либо другое опасное приключение, — неужели вам кажется, что я не проявил бы достаточно мужества, чтобы начать и закончить это дело? Неужели я, рыцарь, обязан разбираться в звуках и определять, валяльные это молоты или что другое? Тем более, что, говоря по правде, я в жизни своей никогда их не видывал, тогда как вы, презренный мужичина, родились и выросли среди подобных предметов. Нет, вы лучше сделайте так, чтобы эти шесть молотов превратились в шесть великанов и чтобы они по очереди или вместе полезли прямо на меня: если они не полетят вверх тормашками на воздух, — вот тогда издевайтесь надо мной, сколько вам захочется.
— Полноте, сеньор мой, — сказал Санчо, — каюсь, что, желая пошутить, я хватил через край. Ну, а теперь, когда мы помирились (и дай Бог, чтобы из всех будущих приключений вы вышли столь же здравым и невредимым, как вышли из этого), скажите мне, ваша милость: разве это не смешно и разве не стоит потом рассказывать, как здорово мы с вами перетрусили? По крайней мере, как перетрусил я, — что же касается вашей милости, то ведь мне известно, что вы не знаете и не понимаете, что это за штука — страх и боязнь.
— Я вовсе не отрицаю, — ответил Дон Кихот, — что случившееся с нами достойно смеха; но рассказывать об этом отнюдь не следует, ибо не все люди достаточно умны, чтобы понять вещи правильно.
— Во всяком случае, — ответил Санчо, — копьецом ваша милость действует правильно: вы целили мне в голову и попали в спину только благодаря Господу Богу и ловкости, с которой мне удалось отскочить в сторону. Ну да ладно, стерпится-слюбится, — недаром говорит пословица: кто крепко любит, тот крепко бьет. А знатные сеньоры, как только обругают слугу, тотчас же жалуют ему новые штаны; вот только не знаю, что жалуют своим слугам странствующие рыцари, после того как их отлупят: уж не следуют ли у них за ударами острова или какие-нибудь королевства на суше?
— Что же, судьба может повернуть дело так, что все твои слова окажутся чистой правдой, — сказал Дон Кихот. — Прости мне то, что случилось, ибо ты человек рассудительный и знаешь, что мы не властны в наших первых движениях. А на будущее время это тебе будет предупреждением: остерегайся и воздерживайся от излишних разговоров со мной, — ибо, хоть я прочел несметное количество рыцарских романов, ни в одном из них я не встречал, чтобы оруженосец так много разговаривал со своим господином, как ты со мной. И право, я считаю, что в этом мы оба сильно виноваты: ты виноват в том, что недостаточно меня уважаешь, а я в том, что не требую от тебя большего почтения. Например, Гандалин, оруженосец Амадиса Галльского, хоть и был он графом Сухопутного острова, а, если верить истории, разговаривал со своим господином не иначе, как склонив голову, держа шапку в руках и согнувшись вдвое more turquesco. А о Гасабале, оруженосце дона Галаора, и говорить не приходится: он был так молчалив, что автор этой великой и истинной истории только один раз называет его по имени, и то только с целью отметить его удивительную добродетель — молчаливость. Из всего, что я тебе сказал, Санчо, ты должен сделать вывод: надо помнить разницу между господином и слугой, сеньором и холопом, рыцарем и оруженосцем. А потому, начиная с нынешнего дня, мы будем относиться друг к другу с большим уважением и оставим всякие дурачества, ибо, если вы чем-нибудь рассердите меня, то только сами от этого пострадаете, как глиняный горшок в басне. А обещанные милости и награды придут в свое время, а не придут, так все равно, жалованья вы во всяком случае не потеряете, я уже не раз вам это говорил.
— Все это прекрасно, ваша милость, — сказал Санчо. — Но мне хотелось бы знать (ежели почему-либо время для наград так-таки и не наступит и придется мне удовольствоваться одним жалованьем), какое жалованье в старые времена получали оруженосцы странствующих рыцарей и как они нанимались — помесячно или поденно, вроде подмастерьев-каменщиков?
— Мне кажется, — ответил Дон Кихот, — что в те времена оруженосцы никогда не состояли на жалованье, а только получали подарки. И если я упомянул тебя в завещании, которое оставил дома под печатью, так это только потому, что все может случиться: я ведь еще не знаю, какая судьба ждет рыцаря в наши бедственные времена, и мне бы не хотелось, чтобы из-за какой-нибудь мелочи душа моя мучилась на том свете. Ибо тебе следует знать, Санчо, что на этом свете нет занятия более опасного, чем поиски приключений.
— Это истинная правда, — ответил Санчо, — раз достаточно было одного стука валяльных молотов, чтобы смутить и встревожить сердце столь доблестного странствующего рыцаря, как ваша милость. Но вы можете быть вполне уверены, что уж впредь я рта не раскрою, чтобы шутить над вашей милостью, и всегда буду почитать вас, как своего природного господина и сеньора.
— И благо тебе будет, — ответил Дон Кихот, — жить на земле, ибо после отца и матери надо почитать своих господ, как если бы они были родителями.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.