Глава XXI
в которой рассказывается о великом приключении и завоевании драгоценного шлема Мамбрина, равно как и о других происшествиях, случившихся с нашим непобедимым рыцарем
Тут начал накрапывать дождь, и Санчо был бы не прочь спрятаться под крышу сукновальни; но после насмешек своего оруженосца Дон Кихот до того ее возненавидел, что ни за что на свете не хотел туда войти. А потому он свернул направо и выехал на дорогу, похожую на ту, по которой они странствовали накануне. Вскоре Дон Кихот увидел вдали всадника, на голове которого был какой-то предмет, сверкавший как золото; едва завидев его, он обратился к Санчо и сказал:
— Мне кажется, Санчо, что в каждой пословице есть правда, ибо все эти изречения извлечены из самого опыта — отца всех наук; особенно же справедлива пословица, гласящая: когда одна дверь захлопывается, другая открывается. Говорю я это вот к чему: вчера судьба закрыла перед нами дверь к приключению, которого мы искали, и обманула нас сукновальней, а сегодня она настежь распахивает перед нами другую дверь, ведущую к другому и более верному приключению. Если мне не удастся войти в эту дверь, я сам буду виноват, и уж тогда мне нельзя будет оправдываться незнанием звуков молотов и темнотой ночи. Говорю я это к тому, что, если не ошибаюсь, навстречу нам едет человек, у которого на голове шлем Мамбрина, тот самый, который, как ты знаешь, я поклялся раздобыть.
— Подумайте, ваша милость, что вы говорите, — ответил Санчо, — а еще больше, что вы делаете! Как бы не оказалось это второй сукновальней, не отваляло бы нас вконец и не отшибло бы нам памороки.
— Черт тебя побери, — вскричал Дон Кихот, — что общего между шлемом и сукновальней?
— Да уж не знаю, — ответил Санчо, — но право, если бы я мог говорить так же свободно, как говорил раньше, я бы, наверное, привел вашей милости такие доводы, которые убедили бы вас в том, что вы ошибаетесь.
— Да как же я могу ошибаться, трус и предатель? — возразил Дон Кихот. — Скажи мне, разве ты не видишь, что навстречу нам едет всадник верхом на серой в яблоках лошади и что на голове у него золотой шлем?
— Я вижу и примечаю, — ответил Санчо, — что едет какой-то человек на осле; осел его такой же серой масти, как и мой, а на голове у всадника что-то блестящее.
— Но ведь это и есть шлем Мамбрина, — сказал Дон Кихот. — Отойди-ка в сторону и оставь меня с ним с глазу на глаз: ты увидишь, как, без лишних слов и не теряя времени, я совершу этот подвиг, и шлем, который я так желал иметь, окажется в моих руках.
— Отъехать-то мне не трудно, — ответил Санчо, — а только повторяю: дай Бог, чтоб это оказалось цветочками душицы, а не валяльными молотами.
— Говорил я тебе, братец, чтоб ты не смел ни одним словом напоминать мне об этих молотах, — перебил его Дон Кихот, — не то, разрази меня... не хочу только договаривать, — я из тебя всю душу вымолочу.
Санчо замолчал, опасаясь, как бы его господин не привел в исполнение клятву, которая слетела с его уст, как легкое перышко.
А теперь следует рассказать, что это были за шлем, лошадь и всадник, замеченные Дон Кихотом. В этом округе было два села, и одно из них такое маленькое, что в нем не существовало ни аптеки, ни цирюльника, а в другом, расположенном по соседству, имелось и то и другое: и вот, цирюльник из села побольше обслуживал и село поменьше, в котором как раз в это время одному жителю понадобилось побриться, а другому, больному, пустить себе кровь. За этим-то и ехал цирюльник, и вез с собой медный таз, а так как судьбе было угодно, чтобы в пути застиг его дождь, то, не желая, чтобы промокла его шляпа (должно быть, она у него была новенькая), он надел себе на голову таз, который был так старательно вычищен, что блеск его виден был за полмили. Ехал он на сером осле, как правильно заметил Санчо, — а Дон Кихоту сразу почудились и серый в яблоках конь, и рыцарь, и золотой шлем, ибо все, что ему попадалось на глаза, он немедленно приноравливал к своим рыцарским бредням и нелепым фантазиям. Увидев, что бедный всадник уже совсем близко, Дон Кихот, не считая нужным вступать с ним в разговор, со всей быстротой, на какую был способен Росинант, устремился прямо на него с копьецом наперевес, намереваясь проткнуть его насквозь. Подскакав к нему, наш рыцарь, не умеряя галопа своего коня, закричал:
— Защищайся, жалкое созданье, или добровольно отдай мне то, что по праву должно мне принадлежать!
Увидев, что на него нежданно-негаданно налетело какое-то привидение, цирюльник, чтобы уберечься от удара, не нашел ничего лучшего, как шлепнуться с осла наземь; и, едва коснувшись земли, он тотчас же с резвостью оленя вскочил на ноги и с таким проворством стал улепетывать по равнине, что и ветер бы его не догнал. Так как таз валялся на земле, Дон Кихот этим удовольствовался и сказал, что язычник поступил благоразумно, последовав примеру бобра, который, настигнутый охотниками, отрывает от себя и отгрызает зубами то самое, из-за чего, как подсказывает ему чутье, его преследуют. Дон Кихот велел Санчо подобрать шлем, и тот, взяв его в руки, сказал:
— А тазик, ей-Богу, недурен: реалов восемь нужно за него заплатить — все до последнего гроша.
Затем он передал его своему господину, который немедленно надел его на голову и стал поворачивать во все стороны, ища забрала. Так и не найдя его, он, наконец, сказал:
— Должно быть, у язычника, по мерке которого был впервые выкован этот знаменитый шишак, была громаднейшая голова, а хуже всего то, что у этого шлема не хватает половины.
Когда Санчо услышал, что бритвенный таз именуется шишаком, он не мог удержаться от смеха, но тут он вспомнил, как недавно господин его разгневался, и сразу же сдержал свое веселье.
— Ты чему смеешься, Санчо? — спросил Дон Кихот.
— Я смеюсь, — ответил Санчо, — думая о том, какая громадная должна была быть голова у язычника, которому принадлежал этот шлем: ведь он как две капли воды похож на бритвенный таз.
— Знаешь ли, что мне пришло на мысль, Санчо? Этот знаменитый волшебный шлем, должно быть, по необычайной случайности, побывал в руках человека, который его не знал и не мог оценить по достоинству, — и вот он, видя, что шлем этот из чистейшего золота, и не ведая, что творит, расплавил половину его, чтобы на этом поживиться, а из другой половины смастерил то, что, по твоим словам, тебе представляется бритвенным тазом. Ну, да все равно: как бы там ни было, я-то знаю, что это такое, и для меня его превращение не имеет важности. В первом же селе, где найдется кузница, мы его перекуем, и тогда шлем, сделанный и выкованный богом кузнецов для бога битв, не только не будет иметь перед ним преимущества, но даже не сравнится с ним. А до тех пор я буду носить его и в таком виде, ибо все же лучше что-нибудь, чем ничего, тем более, что он вполне может меня защитить от града каменьев.
— Да, конечно, — ответил Санчо, — если только враги не будут метать камни из пращей, как было это в тот раз, при столкновении двух войск, когда они вышибли у вашей милости зубы и разбили жестянку с благословеннейшим питьем, от которого у меня чуть не вырвало все внутренности.
— Я не особенно огорчен его потерей, — ответил Дон Кихот, — ты ведь знаешь, Санчо, что рецепт его я помню наизусть.
— Да и я помню, — ответил Санчо. — Но провались я на этом самом месте, если хоть раз в своей жизни стану его приготовлять или пробовать. Да к тому же я не думаю, чтобы у меня когда-нибудь явилась в нем надобность, так как я постараюсь напрячь все свои пять чувств, чтобы никогда никого не ранить и не быть раненым. А насчет того, что меня могут еще раз покачать на одеяле, зарекаться не стану: подобные несчастья едва ли можно предупредить, и, когда они случаются, ничего не остается, как втянуть голову в плечи, задержать дыхание, зажмурить глаза и предаться на волю судьбы и одеяла.
— Ты плохой христианин, Санчо, — ответил на это Дон Кихот, — ибо никогда не забываешь обид, которые тебе раз нанесли. Знай, что благородные и великодушные сердца не обращают внимания на пустяки. Разве ты охромел после этого? Или тебе сломали ребро, или проломили голову? Так почему же ты не можешь забыть этой шутки? Ведь, в конце концов, это была шутка и забава, и если бы я смотрел на это дело иначе, я бы уж наверное туда вернулся и, мстя за тебя, наделал бы таких разрушений, каких не учинили греки из-за похищения Елены. Впрочем, если бы Елена жила в наше время или моя Дульсинея во времена Трои, то этой гречанке, наверное, не так легко было бы прославиться своей красотой.
Тут он поднял голову к небу и испустил глубокий вздох. А Санчо сказал:
— Ладно, пусть это будет шуткой, раз мы не можем отомстить по-настоящему, — хоть я и хорошо знаю, какова была эта шутка на деле, как и то знаю, что никогда она у меня не выйдет из памяти, да и спина моя ее не забудет. Ну, да оставим это, а лучше вот что вы мне скажите, ваша милость: что нам делать с этой серой в яблоках лошадью, смахивающей на серого осла и покинутой здесь без призора этим Мартином, сброшенным наземь вашей милостью? Судя по тому, что он задал тягу не хуже самого Вильядиего, навряд ли он вернется сюда за своей скотиной. А, клянусь бородой, серый не плох!
— Не в моих правилах, — ответил Дон Кихот, — грабить побежденных мною врагов, да и рыцарский обычай запрещает отнимать у неприятеля коня и заставлять его идти пешком. И только в том случае, если победитель во время боя потеряет своего коня, ему дозволяется воспользоваться конем побежденного, как законной военной добычей. Поэтому, Санчо, оставь этого коня или осла (как тебе будет угодно), ибо, когда хозяин его увидит, что мы удалились, он вернется и заберет его.
— Богу известно, — сказал Санчо, — как бы мне хотелось взять его себе или, по крайней мере, обменять его на моего: мой-то ведь будет похуже. Очень уж стеснительны рыцарские законы, раз они даже не позволяют одного осла обменять на другого. Ну, а позвольте узнать, упряжь обменять можно?
— Насчет этого я не вполне уверен, — ответил Дон Кихот. — Тут случай сомнительный, а пока я наведу справки, я позволяю тебе обменять, раз у тебя в том крайняя необходимость.
— Уж такая крайняя, — ответил Санчо, — что, будь эта упряжь для меня самого, то и тогда бы я в ней так не нуждался.
И, получив от своего господина разрешение, он тотчас же произвел mutatio caparum 1, разукрасив своего осла так, что тот оказался писаным красавцем. Покончив с этим, они позавтракали остатками припасов, захваченных Санчо в обозе ночной процессии, и напились воды из ручья, протекавшего мимо сукновальни, в сторону которой они не поворачивали и головы: так возненавидели они эту сукновальню за то, что она их ночью напугала.
Когда же наконец рассеялась их меланхолия и прошел гнев, сели они верхом и без определенной дороги (ибо ехать, куда глаза глядят, — вполне в обычае странствующих рыцарей) двинулись в том направлении, какое избрал Росинант, воле которого подчинилась не только воля его хозяина, но и осла, по-братски и по-приятельски всюду шедшего за ним следом. Наконец им удалось выбраться на проезжую дорогу, по которой они и продолжали путь наугад, без определенной цели. И вот, путешествуя таким образом, Санчо сказал своему господину:
— Ваша милость, не соблаговолите ли вы дать мне разрешение немного с вами поговорить? С тех пор как вы наложили на меня этот суровый искус молчания, у меня уже прокисло в желудке, по крайней мере, четыре вопроса, а теперь пятый вертится на кончике языка, и мне бы не хотелось, чтобы и он тоже пропал.
— Ну, говори, — ответил Дон Кихот, — только в речах своих будь краток, ибо многословие всегда неприятно.
— Я хотел сказать, сеньор, — начал Санчо, — что вот уже несколько дней я думаю о том, как мало проку и прибыли принесли нам эти странствия. Ваша милость ищет приключений на перекрестках дорог и в местах пустынных, где всех ваших побед и опасных подвигов все равно никто не увидит и не отметит: так они и останутся похороненными в вечном забвении, в великий ущерб и их высокому достоинству, и благим намерениям вашей милости. А потому, сдается мне, было бы лучше, — разве что только ваша милость рассудит иначе, — если бы мы поступили на службу к какому-нибудь императору или другому великому государю, который ведет с кем-нибудь войну; тут-то ваша милость и могла бы обнаружить все свои достоинства — великую силу и еще более великий разум. А когда государь, которому мы будем служить, увидит это, он, конечно, обоих нас вознаградит, каждого по его заслугам, и уж, конечно, найдется там и историк, который запишет на бумаге все деянья вашей милости, чтобы память о них сохранилась вечно. О своих деяниях я не говорю, ибо они никогда не выйдут за пределы должности оруженосца; хотя, должен вам сказать, что, ежели бы существовал такой рыцарский обычай записывать подвиги оруженосцев, так, смею вас уверить, и мои заняли бы не последнее место.
— Ты рассуждаешь неплохо, Санчо, — ответил Дон Кихот. — Но, прежде чем попасть на такую службу, рыцарь должен, в виде испытания, постранствовать по свету в поисках приключений, для того чтобы, отличившись в этом деле, снискать себе известность и славу, так, чтобы этого рыцаря все знали по его делам. И вот, как только прибудет он ко двору какого-нибудь великого монарха и мальчишки увидят, что он въезжает в ворота, — тотчас же все соберутся, окружат его и начнут кричать: «Вот — Рыцарь Солнца, или Рыцарь Змеи», — называя его тем отличительным именем, которое он уже прославил своими великими деяниями. «Вот тот, — скажут они, — кто победил в поединке могучего и страшного великана Брокабруна, вот тот, кто рассеял ужасные чары, под властью которых Великий Мамелюк Персии томился целых девятьсот лет». Так, из уст в уста, разнесется молва о его славных подвигах. И вот, на крик мальчишек и всего своего народа, король этого королевства выглянет из окна своего королевского дворца и, увидев нашего рыцаря, тотчас же узнает его по доспехам или по девизу на щите и непременно скажет: «Эй вы, мои придворные рыцари, выходите все встречать цвет рыцарства, явившийся к нам». Тут по его приказу все они выйдут, а сам он спустится до середины лестницы, крепко обнимет гостя и, приветствуя, поцелует его в лицо, а потом за руку отведет в покои сеньоры королевы, и наш рыцарь увидит ее сидящей рядом с дочерью — инфантой, а эта последняя окажется одной из самых прекрасных и благонравных девиц, какую только можно найти во всех открытых доселе странах мира. И тут же немедленно случится, что она посмотрит на рыцаря, рыцарь — на нее, и обоим им покажется, что перед ними существо не земное, а небесное, и неизвестно как и почему, оба они попадут в безвыходные любовные сети и запутаются, почувствуют в сердцах своих великую тревогу и не будут знать, что сказать, чтобы открыть друг другу свои чувства и муки. А затем, конечно, рыцаря проведут в какой-нибудь роскошно убранный покой во дворце и там, сняв с него доспехи, набросят ему на плечи богатую пурпурную мантию; и если в полном вооружении он был хорош собой, то в этом наряде он покажется еще лучше. Когда наступит вечер, он сядет ужинать с королем, королевой и инфантой и за столом будет глядеть на нее не отрываясь, тайком от всех присутствующих, и она будет делать то же самое, с такой же осмотрительностью, ибо, как я уже сказал, девица она весьма разумная. А когда все встанут от стола, вдруг неожиданно в двери залы войдет безобразный маленький карлик, а за ним прекрасная дама в сопровождении двух великанов, и она предложит испытание, выдуманное каким-нибудь древним мудрецом: тот, кто на него отважится, будет почитаться лучшим рыцарем на свете.
Тотчас же король предложит всем своим придворным попытать счастье, но они все потерпят полное поражение, и один наш рыцарь выйдет из него с великой честью и славой, что весьма обрадует инфанту, и она будет вполне удовлетворена и рада, что отдала и подарила свои чувства такому достойному лицу. А самое замечательное в этой истории то, что этот король или принц, или кто бы он там ни был, ведет жесточайшую войну с другим, не менее могущественным монархом, и гостящий у него рыцарь, проведя при его дворе несколько дней, попросит разрешения послужить ему на этой войне. Король разрешит ему очень охотно, и рыцарь учтиво поцелует ему руку за оказанную милость. В ту же ночь он будет прощаться со своей дамой инфантой через решетку сада, в который выходят окна ее опочивальни; через эту решетку они уже и раньше много раз беседовали, с ведома и при содействии служанки, которой инфанта вполне доверяет. Он станет вздыхать, она упадет в обморок, служанка принесет воды и будет тревожиться, ибо уже близко утро и честь ее госпожи пострадает, если они будут застигнуты. Наконец инфанта придет в себя и через решетку протянет свои белые руки рыцарю, а он станет целовать их тысячи раз и орошать слезами. Они условятся между собой, как им сообщать друг другу о том, что случится хорошего или плохого, и принцесса станет просить его возвратиться как можно скорее; он клятвенно ей это пообещает и снова примется целовать ей руки и расстанется с ней так трогательно, что будет казаться, что он расстается с жизнью. Потом он пойдет к себе в комнату, бросится на постель и не сможет заснуть от горя разлуки: встанет чуть свет, отправится попрощаться с королем, королевой и инфантой, а когда он попрощается с первыми двумя, ему сообщат, что сеньора принцесса плохо себя чувствует и не может принять его. Рыцарь догадается, что причиной тому — скорбь разлуки; сердце его будет разрываться, и он сделает большое усилие, чтобы не выразить явно свою муку... А служанка-наперсница видит все это и бежит рассказать своей госпоже; та встречает ее вся в слезах и говорит, как мучительно ей не знать, кто такой рыцарь и королевского ли он рода или нет. Служанка уверяет ее, что только человек знатного, королевского рода может обладать такой учтивостью, благородством и доблестью, какими обладает этот рыцарь. Опечаленная принцесса успокаивается и решает утешиться, чтобы не вызвать подозрений у родителей, — и потому через два дня снова появляется на людях. А тем временем рыцарь уже уехал; он сражается на войне, побеждает врагов короля, завоевывает множество городов, выходит с триумфом из множества битв, возвращается ко двору, встречается в условленном месте со своей повелительницей и сговаривается с ней о том, что он попросит ее руки в награду за свою службу. Король не соглашается на его просьбу, так как не знает, кто он такой; но, несмотря на это, с помощью похищения или другим каким способом рыцарь женится на инфанте, и король впоследствии почитает это великим для себя счастьем, так как узнает, что рыцарь этот — сын могущественного короля, а какого королевства — я не знаю, ибо полагаю, что его нет на карте. Король умирает, инфанта ему наследует, — и вот, коротко говоря, рыцарь становится королем. Тут-то и наступает время осыпать милостями оруженосца и всех, помогавших ему достичь столь высокого положения. Он женит оруженосца на служанке инфанты, скорей всего на той самой, которая была посредницей в их любовных делах, — и она оказывается дочерью могущественного герцога.
— Этого-то мне и надо, скажу прямо, начистоту! — воскликнул Санчо. — И я уверен, что все так и произойдет, слово в слово, раз ваша милость зовется Рыцарем Печального Образа...
— Можешь в этом не сомневаться, Санчо, — ответил Дон Кихот, — ибо странствующие рыцари восходят и восходили на королевский или императорский престол именно тем способом и по тем ступеням, как я тебе рассказал. Теперь нам остается только разузнать, какой христианский или языческий король ведет войну и имеет красавицу дочь. Но об этом у нас еще будет время подумать, ибо, как я тебе сказал, прежде чем отправиться ко двору, мы должны прославиться в других местах. Однако мне еще кое-чего не достает; ибо, допустив даже, что найдется король, ведущий войну и имеющий красивую дочь, и допустив, что я приобрел неимоверную славу во всей вселенной, — как устроить, чтобы я оказался происходящим из королевского рода или был, по крайней мере, троюродным братом императора? Ведь король не пожелает выдать за меня свою дочь, прежде чем в этом не удостоверится, хотя бы мои славные подвиги заслуживали и большего; и вот, я боюсь, как бы из-за этого недостатка мне не потерять награды, заслуженной доблестью моей руки. Правда, я — из старинного и известного дворянского рода, имею землю и владения и могу за обиды требовать пятьсот суэльдо, и возможно даже, что мудрец, который напишет мою историю, так подробно установит мое родство и происхождение, что я окажусь внуком короля в пятом или шестом колене. Ибо должен тебе сказать, Санчо, что знатность на свете приобретается двояким путем: одни ведут и числят свое происхождение от князей и монархов, фамилии которых с течением времени пришли в упадок и сузились, наподобие опрокинутой пирамиды; другие же происходят из низкого рода, потомки которого, поднимаясь со ступени на ступень, сделались наконец, знатными сеньорами. Таким образом, разница между ними та, что одни уже перестали быть тем, кем были, а другие стали тем, кем никогда не были; и очень возможно, что по проверке окажется, что начало моего рода было великое и славное, и тогда, кто бы ни был король, мой будущий тесть, он вполне этим удовлетворится. А если не удовлетворится, то все равно инфанта полюбит меня так сильно, что наперекор воле отца и хотя бы ей было доподлинно известно, что я сын водовоза, она признает меня своим супругом и господином; а если нет, тогда у меня остается еще одно средство: похитить ее и увезти куда мне вздумается, — а уж там время или смерть положат конец гневу ее родителей.
— Тут будет кстати вспомнить, — сказал Санчо, — поговорку людей бессовестных: «не проси добром того, что можешь взять силой», хотя еще больше подойдет здесь другая: «лучше перепрыгнуть через забор, чем кланяться попусту». Говорю я это к тому, что ежели сеньор король, тесть вашей милости, не согласится выдать за вас сеньору инфанту, то нам, как говорит ваша милость, ничего другого не останется, как похитить ее и увезти. Одно только горе: ведь пока вы не помиритесь с королем и не вступите в мирное владение своим королевством, бедному оруженосцу придется только зубы точить на награды, разве только, что служанка-посредница, на которой он женится, последует за инфантой, и в ее обществе он скоротает это печальное время, пока Господь не пошлет ему чего-нибудь лучшего; потому что, думается мне, рыцарь может отдать ему эту девицу в законные супруги нимало не медля.
— А кто ж ему помешает? — сказал Дон Кихот.
— Раз так, — ответил Санчо, — то нам остается только поручить себя Господу Богу и довериться судьбе, а уж она поведет нас по верной дороге.
— Господь да исполнит мое желание и да удовлетворит твои нужды, Санчо, — сказал Дон Кихот. — А кто хочет быть ничтожным, пусть им и остается.
— Дай-то Бог, — сказал Санчо. — Я старый христианин, и, чтобы сделаться графом, мне этого достаточно.
— Этого даже слишком много, — сказал Дон Кихот. — Если бы ты и не был старым христианином, то и это неважно: ведь как только я сделаюсь королем, я возведу тебя в дворянство, — и тебе за это не придется ни платить, ни служить мне. А стал ты графом — вот ты уже и рыцарь, и пускай себе люди говорят, что им угодно, а всяк должен, хочет или не хочет, величать тебя сеньором.
— А что же вы думаете, я не сумею носить капитул? — спросил Санчо.
— Ты хочешь сказать титул, а не капитул? — заметил Дон Кихот.
— Пускай так, — сказал Санчо Панса. — Думаю, что я с ним справлюсь: я уже раз в своей жизни состоял некоторое время сторожем в одном братстве, и платье сторожа было мне так к лицу, что все говорили, что с моей представительностью мне нетрудно сделаться и синдиком братства. А то ли будет, как накину себе на плечи герцогскую мантию и украшусь золотом и жемчугом, на манер иностранного графа? Да я уверен, что со ста миль в округе будут съезжаться, чтобы посмотреть на меня.
— Да, вид у тебя будет отличный, — сказал Дон Кихот, — но только придется тебе частенько брить бороду: очень уж она у тебя густая, клокастая и нечесаная, и, если ты не будешь скоблить ее бритвой, по крайней мере, через день, всякий увидит твое происхождение с расстояния мушкетного выстрела.
— За этим дело не станет, — ответил Санчо, — стоит только нанять цирюльника и держать его при себе на жалованье; а понадобится, так я велю ему ходить за мной по пятам, как конюшие ходят за грандами.
— А ты откуда знаешь, что за грандами ходят конюшие?
— Я сейчас вам скажу, — ответил Санчо. — Несколько лет тому назад я пробыл с месяц в столице, и там видел я одного сеньора очень маленького роста, хоть и говорили про него, что он очень большой барин. Он постоянно гулял, а за ним, куда бы он ни повернулся, ехал на лошади какой-то человек — ну точь-в-точь, как его собственный хвост. Я спросил, почему этот человек никогда не поравняется с тем, а постоянно держится позади него. Мне ответили, что человек верхом — конюший того, что гуляет, и что у грандов такое обыкновение, чтобы их всюду сопровождали конюшие; с той поры я так это крепко запомнил, что уж никогда больше не забывал.
— Да, ты прав, — сказал Дон Кихот, — и ты вполне можешь водить с собой цирюльника. Обычаи не сложились все сразу и не были придуманы одновременно, а потому вполне допустимо, что ты будешь первым графом, разгуливающим в сопровождении своего цирюльника; к тому же, брадобрей — лицо более доверенное, чем человек, седлающий лошадь.
— О цирюльнике я сам позабочусь, — сказал Санчо, — а уж вы, ваша милость, позаботьтесь, чтобы стать королем и произвести меня в графы.
— Я это сделаю, — ответил Дон Кихот и, подняв глаза, увидел то, о чем будет рассказано в следующей главе.
1
Предусмотренный «ватиканским церемониалом» пасхальный обряд, во время которого прелаты меняют облачение (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.