Глава XXII
о том, как Дон Кихот даровал свободу множеству несчастных, которых насильно вели туда, куда им вовсе не хотелось идти
Арабский и ламанчский писатель Сид Амет Бененхели рассказывает в своей серьезной, велеречивой, подробной, сладостной и придуманной истории, что, после того как между знаменитым Дон Кихотом Ламанчским и Санчо Пансой произошла беседа, изложенная в конце двадцать первой главы, Дон Кихот поднял глаза и увидел, что навстречу им, по той же дороге, по которой они ехали, двигалось пешком человек двенадцать, нанизанных, как четки, на большую железную цепь: она сковывала им шеи, и на руках у них всех были кандалы. Их сопровождало два человека верхом и других два пешком; верховые были вооружены заводными мушкетами, а пешие — пиками и шпагами. Едва увидев их, Санчо сказал:
— Вот цепь каторжников, королевских невольников, которых ведут на галеры.
— Как так невольников? — спросил Дон Кихот. — Возможно ли, чтобы король прибегал к насилию?
— Я этого не говорю, — ответил Санчо, — а хочу сказать, что эти люди за свои преступления приговорены к насильственной службе королю на галерах.
— Одним словом, как бы там ни было, — возразил Дон Кихот, — этих людей тащат, и они идут, подчиняясь насилию, а не по своей доброй воле.
— Именно так, — ответил Санчо.
— А раз так, — продолжал его господин, — тут-то мне и следует исполнить свой долг: уничтожить насилие и пособить и помочь несчастным.
— Заметьте себе, ваша милость, — сказал Санчо, — что правосудие — иначе говоря, сам король — не насилует и не угнетает этих людей, а только наказывает их за преступления.
В это время цепь каторжников приблизилась, и Дон Кихот в самых любезных выражениях попросил конвойных сделать ему милость — сообщить и объяснить причину или причины, по которым они таким образом ведут этих людей. Один из конвойных, сидевший на лошади, ответил, что это — каторжники, люди, принадлежащие его величеству, и что отправляются они на галеры; вот и все, и больше ничего ему знать не полагается.
— А все же мне хотелось бы, — ответил Дон Кихот, — расспросить каждого из них поодиночке о причине его злополучия.
К этим словам он присовокупил столько любезностей, чтобы побудить исполнить его просьбу, что, наконец, второй верховой конвойный сказал:
— Хотя мы и везем при себе отчеты и полную запись приговоров этих несчастных, но теперь не время останавливаться, доставать бумаги и читать; лучше вы сами, ваша милость, подойдите к ним и расспросите: если им захочется, они сами вам расскажут, а захочется им наверно, потому что для этих господчиков нет большего удовольствия, как делать мерзости или рассказывать о них.
Получив это разрешение (без которого он свободно бы обошелся), Дон Кихот подъехал к цепи и спросил первого каторжника, за какие грехи он попал в такую беду. Тот ответил, что попал в нее потому, что был влюблен.
— Как, всего-навсего за это? — воскликнул Дон Кихот. — Да если всех влюбленных отправлять на галеры, так я уже давно должен был бы на них грести.
— Ваша милость не про ту любовь говорит, — ответил каторжник. — Моя любовь была такого рода, что влюбился я в корзину, полную белья, и так страстно прижал ее к своей груди, что, если бы правосудие не вырвало ее силой, я бы по сей день не расстался с ней добровольно. Я был пойман с поличным, а потому пытки не понадобилось, и по моему делу вышло решение: влепили мне в спину сто ударов кнутом да впридачу дали три годика гурап.
— Что значит гурапы? — спросил Дон Кихот.
— Гурапы — это галеры, — ответил каторжник.
Это был парень лет двадцати четырех, по словам его, родом из Пьедраиты. С тем же вопросом обратился Дон Кихот ко второму, но тот продолжал идти печально и уныло и не ответил ни слова; за него ответил первый:
— Его ведут, сеньор, за то, что он был канарейкой, другими словами — певцом и музыкантом.
— Как так? — опять спросил Дон Кихот. — Неужели певцов и музыкантов тоже ссылают на галеры?
— Да, сеньор, — ответил каторжник, — ничего не может быть хуже, чем петь поневоле.
— А я слышал, напротив, — возразил Дон Кихот, — что «кто поет, того беда не берет».
— А вот тут выходит иначе, — сказал каторжник: — кто раз запоет, тот потом всю жизнь не наплачется.
— Ничего не понимаю, — заявил Дон Кихот.
Но тут один из конвойных сказал ему:
— Сеньор кабальеро, на языке этих нечестивцев петь поневоле означает признаться на пытке. Этого грешника подвергли пытке, и он признался в своем преступлении, а был он угонщиком, то есть крал всякую скотину; и когда он признался, его приговорили на шесть лет на галеры да вдобавок всыпали ему двести ударов кнутом — они у него уже на спине. Бредет он так задумчиво и печально оттого, что остальные мошенники, идущие вместе с ним, презирают его, поносят, изводят и притесняют за то, что он признался и что у него не хватило духу отпереться. Ибо, говорят они, в да столько же букв, столько и в не, и что большая выгода для всякого преступника — то, что его жизнь или смерть зависят не от свидетелей или улик, а от собственного языка; и я полагаю, что рассуждают они довольно правильно.
— И я того же мнения, — ответил Дон Кихот.
Затем он подошел к третьему и спросил его о том же, о чем спрашивал первых двух; и тот с живостью и без стеснения ответил:
— Я отправился на пять лет к сеньорам гурапам из-за того, что у меня не было десяти дукатов.
— Да я вам с величайшей охотой дам двадцать, чтобы только вызволить вас из беды, — вскричал Дон Кихот.
— Это похоже на человека, — ответил каторжник, — который сидит на корабле посреди моря, и денег у него много, а он помирает с голоду, так как ему негде купить съестного. Говорю я это к тому, что, будь у меня тогда эти двадцать дукатов, что предлагает мне ваша милость, я бы смазал ими перо моего стряпчего и освежил мозги защитника и теперь разгуливал бы себе по площади Сокодовер в Толедо, а не плелся по этой дороге, привязанный к своре, как борзая. Но Господь велик: терпение — и довольно об этом.
Дон Кихот перешел к четвертому: это был человек почтенной наружности, с седой бородой по пояс. Услышав, что его спрашивают, как он сюда попал, он заплакал, не ответив ни слова. Но его толмачом явился пятый каторжник, который сказал:
— Этот почтенный человек приговорен на четыре года грести на галерах, а перед тем его прокатили по улицам в парадном виде, верхом на коне.
— Сдается мне, — сказал Санчо Панса, — что, говоря другими словами, возили его на позорище.
— Совершенно верно, — продолжал каторжник, — а вина, за которую так его наказали, состояла в том, что был он ходоком по делам не столько биржевым, сколько любовным. Проще говоря, он был сводником и к тому же еще слегка колдуном.
— Если бы он не был слегка колдуном, — сказал Дон Кихот, — а всего только сводником, ему бы надлежало не грести на галерах, а управлять и командовать ими, ибо ремесло сводника — не пустяк: дело это требует немалого ума и крайне необходимо в благоустроенном государстве. Им следовало бы заниматься только людям самого хорошего происхождения, и над ними вовсе не мешало бы назначить старост и надсмотрщиков, как это водится в других должностях, и чтобы было их строго определенное число, как, например, биржевых ходоков; таким способом было бы возможно устранить множество злоупотреблений, которые происходят оттого, что должность эта и ремесло попадают в руки людей глупых и необразованных, вроде всяких ничего не стоящих бабенок, мальчишек и шалопаев, слишком юных и неопытных, которые в трудный момент, когда необходимо проявить смекалку, проносят ложку мимо рта и не знают, где у них правая рука. Я бы многое еще сказал по этому поводу и изложил бы вам, почему на эту столь необходимую для государства должность следует принимать людей с большим разбором, но для всего этого здесь место неподходящее; я когда-нибудь доложу об этом лицам, от которых зависит все это наладить и исправить. А теперь скажу только, что мне было очень горестно узнать, что человек, убеленный сединами и столь почтенный на вид, подвергается наказанию за сводничество, но огорчение мое исчезло, как только вы прибавили, что он был также и колдуном, — хотя я прекрасно знаю, что никаких колдунов на свете нет и что никто не может толкать или насиловать нашу волю, как полагают многие простаки; ибо наша воля свободна, и никакие травы или волшебства не могут ее насиловать. Конечно, разные суеверные бабы и продувные обманщики могут варить месива и травы, которыми сводят людей с ума, вбивая им в голову, что снадобья эти заставляют полюбить, — но, как я уже сказал, человеческую волю насиловать невозможно.
— Вы вполне правы, — сказал почтенный старец, — и уверяю вас, сеньор, что ни в каком колдовстве я не повинен, а что я был сводником — не стану отрицать. Но только я никогда не думал, что это плохо, ибо я одного хотел: чтобы все люди на свете наслаждались, жили в мире и спокойствии, не враждуя и не мучаясь; и все эти добрые намерения принесли вот какие плоды: тащат меня в такие места, откуда я уже не надеюсь вернуться, ибо я обременен годами, да к тому же страдаю болезнью мочевого пузыря, от которой не имею ни минуты покоя.
Тут он снова заплакал, и Санчо так разжалобился, что вынул из-за пазухи малый реал и отдал его каторжнику в виде милостыни.
А Дон Кихот перешел к следующему и спросил, в чем состоит его преступление. Этот отвечал гораздо бойчее, чем предыдущий:
— Я попал сюда за то, что слишком усердно забавлялся с моими двумя двоюродными сестрами и другими двумя сестрами, но уже не моими. Забавлялись мы, забавлялись, а кончилось тем, что родственные связи мои так разрослись и запутались, что сам черт в них теперь не разберется. Дело открылось, никто за меня не вступился, денег у меня не было, и я уже решил, что попаду на виселицу. Приговорили меня на шесть лет на галеры, — я спорить не стал: виноват так виноват. Но я молод, жизнь еще впереди, и все как-нибудь еще наладится. Если ваша милость может чем-нибудь помочь нам, несчастным, Господь заплатит вам за это на небе, а мы здесь, на земле, неустанно будем молиться Богу о жизни и здоровье вашей милости, — да пошлет он вам долгую жизнь и доброе здоровье, как вы этого заслуживаете.
Говоривший был одет студентом, и один из конвойных сообщил про него, что он большой краснобай и отличный латинист.
Самый последний был человек лет тридцати, очень привлекательной наружности, хоть и косоглазый. Скован он был не так, как остальные: на ноге у него была длинная цепь, которая обвивала все его тело, а на шее висело два железных ошейника: один был прикреплен к цепи, а другой, называемый «стереги друга» или «подпорка друга», двумя железными палками соединялся у пояса с кандалами, которые обхватывали его руки и запястья, запертые на огромный замок, так что он не мог ни поднести рук ко рту, ни, наклонив голову, коснуться их губами. Дон Кихот спросил, почему на этом человеке больше оков, чем на других. Конвойный ему ответил:
— А потому, что он один совершил преступлений больше, чем все остальные, вместе взятые; к тому же это такой наглец и пройдоха, что, даже заковав его во все эти цепи, мы все-таки не чувствуем себя уверенными и боимся, как бы он от нас не сбежал.
— Да какие же за ним преступления, — спросил Дон Кихот, — раз его осудили всего-навсего на галеры?
— Осужден он на десять лет, — ответил конвойный, — а это все равно, что гражданская смерть. Достаточно вам сказать, что этот молодчик — знаменитый Хинес де Пасамонте, а иначе еще называют его Хинесильо де Парапилья.
— Осторожнее, сеньор комиссар, — заговорил тут каторжник, — бросьте перебирать имена и прозвища. Зовут меня Хинес, а вовсе не Хинесильо, и я из рода Пасамонте, а не Парапилья, как утверждает ваше благородие. Вы бы лучше о своем роде подумали, — много бы интересного открыли.
— Потише ты, сеньор первосортный разбойник, — ответил комиссар, — не то я заставлю тебя замолчать, хочешь ты там или не хочешь.
— Правду говорят, — ответил тот, — что все в воле Божьей; но придет время, и кое-кто узнает, зовут ли меня Хинесильо де Парапилья или нет.
— Да ведь люди-то зовут тебя так, мошенник? — спросил надсмотрщик.
— Зовут-то зовут, — ответил Хинес, — но я заставлю их так меня не звать, а не то я повыщиплю у них все волосы в тех местах, о которых вслух сказать неудобно. Сеньор кабальеро, если вы собираетесь что-нибудь нам дать, так давайте скорей и отправляйтесь своей дорогой. Надоели нам ваши расспросы о чужих делах; а ежели вам угодно узнать обо мне, так вот: я Хинес де Пасамонте, и жизнеописание свое я написал вот этими самыми пальцами.
— Это он правду говорит, — заметил комиссар. — Он действительно описал свою жизнь, да еще так, что лучше описать невозможно, — только книга осталась в тюрьме, и под залог ее он получил двести реалов.
— Но я ее выкуплю, — сказал Хинес, — хотя бы пришлось заплатить двести дукатов.
— Что ж, она так хороша? — спросил Дон Кихот.
— Так хороша, — ответил Хинес, — что не угнаться за ней «Ласарильо с Тормеса» и всем книжкам в этом роде, которые когда-либо были или будут написаны! Скажу только вашему благородию, что все в ней — правда, и такая увлекательная и забавная, что никакие выдумки с ней не сравнятся.
— А как ее заглавие? — спросил Дон Кихот.
— «Жизнь Хинеса де Пасамонте», — ответил тот.
— И она закончена? — спросил опять Дон Кихот.
— Как же она может быть закончена, — ответил Хинес, — если жизнь моя еще не кончилась? В книге описана вся моя жизнь со дня рождения до того момента, как последний раз попал я на галеры.
— Так, значит, вы уже побывали на галерах? — спросил Дон Кихот.
— Служа богу и королю, я провел на них прошлый раз четыре года и знаю вкус сухарей и плети, — ответил Хинес. — Однако я не очень огорчен, что снова туда отправляюсь: у меня будет досуг закончить книжку; много еще осталось написать, а у работающих на испанских галерах столько свободного времени, что прямо девать некуда. Впрочем, для моих писаний мне не понадобится много времени, ибо я все уже знаю наизусть.
— Ловкий ты парень, — прибавил Дон Кихот.
— И несчастный, — прибавил Хинес, — ибо несчастья всегда преследуют людей с мозгами.
— Несчастья преследуют негодяев, — перебил комиссар.
— Я уже просил вас, сеньор комиссар, — сказал Хинес, — быть поосторожнее. Вам вручили этот жезл не для того, чтобы вы притесняли нас, бедняков, а для того, чтобы привели и доставили нас на место, назначенное королем, а не то, провались я на этом месте... не стану договаривать; и пятнышки, что вы наделали в харчевне, не беспокойтесь, еще отмоются. А посему пусть каждый помалкивает, живет по-хорошему, слова свои выбирает получше, и давайте пойдем дальше: повеселились и довольно.
Комиссар замахнулся жезлом, чтобы ударить Пасамонте за его угрозы; но Дон Кихот стал между ними и попросил не бить преступника: что за важность, если у человека с крепко связанными руками чуть-чуть развязался язык? Затем он повернулся к цепи каторжников и сказал:
— Из всего того, что вы мне рассказали, дорогие братья, я ясно понял следующее: хотя вы и наказаны по заслугам, но предстоящее наказание, как видно, не очень вам нравится, и вы идете на галеры весьма неохотно и против собственной воли; и очень возможно, что причиной вашей гибели было у одного — малодушие во время пытки, у другого — недостаток денег, у третьего — отсутствие покровителей, у четвертого — неправедное решение судьи: вот почему не восторжествовала правда, бывшая на вашей стороне. Все эти обстоятельства приходят мне теперь на ум и говорят, убеждают и даже заставляют меня показать вам, с какой целью Господь произвел меня на свет, велел примкнуть к рыцарскому ордену, в котором я ныне состою, и принести обет в том, что я буду защищать обездоленных и угнетенных сильными мира сего. Но я знаю — и это одно из правил благоразумия, — что не следует прибегать к силе там, где все может быть улажено по-хорошему, и потому я сперва спрошу сеньоров конвойных и комиссара, не будет ли им угодно снять с вас цепи и отпустить с миром; ибо всегда найдутся люди, готовые послужить королю и при более благоприятных обстоятельствах, мне же представляется большой жестокостью делать рабами тех, кого Господь и природа создали свободными. Тем более, сеньоры конвойные, — прибавил Дон Кихот, — что эти несчастные перед вами ни в чем не провинились. Пусть каждый несет свой грех: есть Бог на небе, и он неусыпно карает за зло и награждает за добро, а честным людям не следует становиться палачами других людей, особенно, если им нет до них никакого дела. Я прошу вас об этом с мягкостью и кротостью, для того чтобы мне было за что вас поблагодарить, если вы исполните мою просьбу: если же вы не исполните ее по доброй воле, — это копье и меч и сила моей руки заставят вас сделать это против вашего желания.
— Что за дурацкая шутка! — воскликнул комиссар. — Посмотрите, до какого вздора он вдруг договорился! Ему желательно, чтобы мы отпустили государственных преступников, как будто в нашей власти их расковать, а он вправе давать нам такие приказания! Ступайте себе подобру-поздорову, ваша милость, да поправьте как следует тазик, что у вас на голове, и не ищите, сеньор, у кота пятой ноги.
— Сами вы кот, скот и мерзавец! — вскричал Дон Кихот и с этими словами набросился на него так стремительно, что тот не успел приготовиться к нападению и повалился наземь, сильно ушибленный ударом копья.
Дон Кихоту повезло, так как именно этот конвойный был вооружен мушкетом. Остальные смутились и растерялись при виде столь неожиданного происшествия; но, придя в себя, верховые схватились за шпаги, а пешие за пики, и все вместе напали на Дон Кихота, поджидавшего их с большим хладнокровием; и, наверное, пришлось бы ему плохо, если бы каторжники, увидев, что им представляется случай выбраться на свободу, не напрягли все свои силы и не стали рвать сковывавшую их цепь. Началось смятение; конвойные не знали, что им делать, кидаться ли на каторжников, которые уже понемногу освобождались, или обороняться от напиравшего на них Дон Кихота, — и в общем никакого толка из этого не выходило. А Санчо тем временем помог Хинесу де Пасамонте сбросить оковы, и тот, оказавшись без цепей и на свободе, подбежал к упавшему комиссару, выхватил у него из рук шпагу и мушкет и стал по очереди направлять на конвойных то острие шпаги, то дуло мушкета. Но выстрелить ему не пришлось, так как вскоре на поле битвы не осталось ни одного врага: все они бежали от мушкета Пасамонте и от камней, которыми засыпали их другие каторжники. Это обстоятельство весьма опечалило Санчо, так как он решил, что беглецы донесут обо всем Санта Эрмандад, а та забьет в набат и бросится догонять преступников. Он сообщил об этом своему господину и стал убеждать его как можно скорей уйти и углубиться в горные ущелья, находившиеся неподалеку оттуда.
— Хорошо, — ответил Дон Кихот, — я знаю, что нам сейчас нужно делать.
Затем он созвал каторжников, которые беспорядочно разбрелись по сторонам, предварительно ограбив комиссара и оставив его, в чем мать родила; все обступили его кружком, в ожидании приказаний, и Дон Кихот начал так:
— Люди благородные всегда бывают признательны своим благодетелям; ибо ни один грех не гневит Господа больше, чем неблагодарность. Говорю я это к тому, сеньоры, что вы только что на собственном опыте убедились, что я — ваш благодетель; взамен я хочу — и такова моя воля, — чтобы вы возложили себе на плечи цепь, от которой я вас освободил, и немедленно отправились в путь и явились в город Тобосо. Там вы предстанете перед сеньорой Дульсинеей Тобосской и скажете ей, что ее Рыцарь Печального Образа шлет ей привет, и затем во всех подробностях расскажете ей о том славном приключении, которому вы обязаны желанным освобождением. Сделав это, вы можете в добрый час отправляться, куда вам будет угодно.
За всех каторжников ответил Хинес де Пасамонте, сказав так:
— Сеньор спаситель наш, никак невозможно нам исполнить то, что ваша милость нам приказывает, ибо нельзя нам всем вместе ходить по дорогам: мы разделимся, и каждый поодиночке пойдет в свою сторону и постарается запрятаться в самые недра земли, чтобы не попасться в руки Санта Эрмандад, которая, без сомнения, бросится за нами вдогонку. Но ваша милость могла бы сделать вот что — и это было бы справедливо: вместо посещения и приветствия сеньоры Дульсинеи, прикажите нам прочитать известное число Ave Maria и Credo, и мы прочитаем их и помолимся за вашу милость, ибо такое дело выполнимо и днем и ночью, и во время бегства и во время отдыха, и в мире и на войне. Но воображать, будто мы вернемся теперь к нашим котлам египетским то есть к нашей цепи, и пойдем по дороге в Тобосо, — все равно, что думать, будто сейчас ночь, когда на самом деле еще нет десяти часов утра, и просить нас об этом — все равно, что на вязе искать груш.
— Так я клянусь, — вскричал Дон Кихот запальчиво, — дон мерзавец, дон Хинесильо де Парапилья, или как вас там зовут, вы отправитесь туда один с поджатым хвостом и потащите на себе всю цепь.
Пасамонте не особенно был терпелив (к тому же он заметил, что Дон Кихот не в своем уме: ведь выдумал же он такую нелепость, как каторжников отпустить на волю!), а потому, услышав оскорбительные слова нашего рыцаря, он подмигнул своим товарищам, и все они отошли в сторону; и тут на Дон Кихота посыпался такой град камней, что он не успевал прикрываться от них щитом, а бедный Росинант оставался нечувствительным к шпорам, как будто он был сделан из бронзы. Санчо спрятался за спину своего осла и таким способом защитил себя от тучи камней, летевших на них обоих. Как Дон Кихот ни уклонялся от ударов, все же несколько камней попало в него с такой силой, что он свалился на землю; а как только он упал, студент бросился на него, сорвал с его головы таз, раза три или четыре ударил им нашего рыцаря по спине, потом столько же раз трахнул им об землю, так что разбил его почти вдребезги; затем каторжники сняли с него полукафтанье, которое он носил поверх доспехов, и хотели стащить чулки, но тут им помешали его поножи. У Санчо отняли они плащ и оставили ему только платье; наконец, поделив между собой остальную военную добычу, они разошлись каждый в свою сторону, заботясь только о том, как бы удрать от грозной Санта Эрмандад, и вовсе не подумав взвалить себе на плечи цепь и отправиться к сеньоре Дульсинее Тобосской.
Остались только осел и Росинант, Санчо и Дон Кихот. Осел стоял, задумчиво понуря голову и от времени до времени потряхивая ушами, воображая, вероятно, что каменный град еще не прекратился, так как в ушах у него все еще гудело; Росинант лежал на земле рядом со своим хозяином, ибо удары камнями свалили и его; Санчо, лишившийся плаща, трясся от страха перед Санта Эрмандад; а Дон Кихот был глубоко удручен тем, что люди, им облагодетельствованные, так дурно с ним обошлись.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.