Авторы
 

Глава XXIII
о том, что произошло с знаменитым Дон Кихотом в Сьерра-Морене, иначе говоря — об одном из самых редкостных приключений, о которых рассказывается в этой правдивой истории

Увидев себя в столь плачевном состоянии, Дон Кихот сказал своему оруженосцу: — Много раз я слышал, Санчо, что делать добро мужланам — все равно, что лить воду в море. Если бы я поверил твоим словам, я бы избежал этой неприятности; но раз дело сделано, потерпим и постараемся впредь научиться уму-разуму. — Ваша милость научится уму-разуму, — отвечал Санчо, — когда я сделаюсь турком. Но, раз вы говорите, что, если бы вы мне поверили, вы бы избежали этого бедствия, так поверьте мне теперь — и вы избежите еще худшего; ибо, доложу я вам, против Санта Эрмандад не поможет вам все ваше рыцарство; да она всех, что ни на есть, странствующих рыцарей в грош не ставит. Знаете ли, мне уже сдается, что стрелы ее жужжат мимо самых моих ушей. — Ты трус по природе, Санчо, — сказал Дон Кихот. — Но, чтобы ты не говорил, что я упрям и никогда не делаю того, что ты мне советуешь, на этот раз я последую твоему совету и удалюсь от гнева, которого ты так боишься; но только с условием: ты никогда ни при жизни, ни после смерти никому не скажешь, что я из страха уклонился и удалился от этой опасности, ибо я делаю это только потому, что снисхожу к твоим мольбам. Если же ты скажешь что-либо другое, ты солжешь, — и я отныне и дотоле, и оттоле доныне уличаю тебя во лжи и заявляю, что ты лжешь и солжешь всякий раз, как это подумаешь или скажешь. И не возражай мне ни слова, ибо при одной мысли, что я удаляюсь и уклоняюсь от опасности, а особенно от этой опасности, которая, пожалуй, может внушить тень страха, я уже готов остаться и один ждать здесь не только святое братство, о котором ты говоришь с ужасом, но и братьев двенадцати колен израилевых, семерых братьев Маккавеев, а также Кастора и Поллукса и всех братьев и братства, какие существуют на свете. — Сеньор, — отвечал Санчо, — удалиться не значит бежать, а дожидаться врага, когда опасность превосходит все предположения, — это просто безумие; благоразумие велит беречь себя сегодня для завтра и не ставить все на карту в один день. И знайте, что хоть я невежда и деревенщина, а все же я кой-что смыслю в том, что такое разумное поведение, а потому не жалейте, что послушались моего совета: садитесь на Росинанта, если только можете, а не можете, так я вам подсоблю, и поезжайте за мной, ибо смекалка моя мне говорит, что теперь ноги нам нужнее рук. Дон Кихот, не возразив ни слова, сел на лошадь и последовал за Санчо, восседавшим на осле. Вскоре достигли они Сьерра-Морены, находившейся неподалеку от места их отправления. У Санчо был план перевалить через горы, добраться до Висо или до Альмодо́вара дель Кампо и там на несколько дней укрыться в скалах, чтобы в случае погони Санта Эрмандад не могла их отыскать. В этом намерении поддерживало его еще то обстоятельство, что после потасовки с каторжниками у него уцелели все съестные припасы, которые он вез на своем осле, что казалось ему чудом, ибо каторжники перешарили и отобрали все, что могли. ⟨К вечеру добрались они до самой середины Сьерра-Морены, и Санчо предполагал провести там и эту ночь и еще несколько суток, — во всяком случае, просидеть там, пока не иссякнут припасы. Они расположились на ночлег под дубами между двумя скалами. Но роковая судьба, которая, по мнению людей, не знающих света истинной веры, все ведет, образует и направляет, устроила так, что знаменитый плут и вор Хинес де Пасамонте, освободившись от цепей благодаря доблести и безумию Дон Кихота, решил от страха перед Санта Эрмандад (а у него были достаточные основания ее бояться) скрыться в этих горах, и случайно страх привел его еще засветло в то самое место, где спрятались Дон Кихот и Санчо Панса. Тотчас их узнав, он подождал, пока они заснули. И так как злодеи всегда неблагодарны, необходимость толкает на дела недозволенные, а выгода в настоящем соблазнительнее выгоды в будущем, — по всем этим причинам Хинес, не отличавшийся ни благодарностью, ни благонамеренностью, порешил стащить у Санчо Пансы осла (Росинанта он оставил в покое, так как добыча эта казалась ему не пригодной ни для продажи, ни для заклада). Санчо Панса спал, Хинес украл осла, и еще не рассвело, как он уже удрал так далеко, что и отыскать его было нельзя. Взошла заря, всей земле принесла радость, а Санчо Пансе — печаль, ибо не было с ним его Серого; и вот заметив пропажу, стал он испускать самые жалобные и скорбные стоны, так что от звуков его голоса проснулся Дон Кихот и услышал такие слова: — О возлюбленное чадо мое, рожденное в собственном моем доме, забава детей моих, утеха жены моей, зависть соседей моих, о отрада моих трудов, кормилец целой половины моей особы, ибо те двадцать шесть мараведи, что ты в день зарабатывал, составляли половину моего пропитания! Дон Кихот, услышав этот плач и узнав причину его, по мере сил старался утешить Санчо, прося его запастись терпением и обещая выдать расписку, по которой он сможет получить трех ослов из числа пяти, оставшихся у него дома. Это утешило Санчо; он вытер слезы, сдержал рыдания и поблагодарил Дон Кихота за оказанную ему милость.⟩ А тот между тем, как только попал в горы, сразу возликовал, так как места эти показались ему весьма пригодными для поисков приключений. Приходили ему на память чудесные происшествия, случавшиеся со странствующими рыцарями в подобных же пустынных и суровых краях; и так был он опьянен и увлечен этими мыслями, что ехал, позабыв обо всем на свете. А Санчо, почувствовав себя, наконец, в безопасности, думал только о том, как бы насытить свой желудок припасами, оставшимися у них от монашеской поклажи. Так-то плелся он за своим господином, нагруженный всем тем, что должен был везти его Серый, и только и делал, что вытаскивал куски из мешка и пихал в рот; и, странствуя таким образом, он не дал бы и гроша ни за какое другое приключение. Внезапно поднял он глаза и увидел, что его господин остановился и старается концом копьеца поднять какой-то сверток, лежащий на земле; он поспешно подошел на тот случай, если понадобится его помощь, и, подойдя, заметил, что Дон Кихот уже держит на кончике копья сумку и привязанный к ней чемодан. Они прогнили наполовину, или, лучше сказать, совсем сгнили и развалились, но были так тяжелы, что Санчо пришлось помочь господину поднять их. Дон Кихот велел ему посмотреть, что находится в чемодане. Санчо проделал это с большим проворством; и хотя чемодан был перевязан цепочкой и заперт на замок, все же Санчо удалось увидеть его содержимое — настолько тот был гнил и поломан: в нем лежало четыре рубашки тонкого голландского полотна и другое щегольское, совсем чистое белье, а в платке было завернуто порядочное количество золотых монет. Увидев их, Санчо воскликнул: — Благодарение небу, пославшему нам столь выгодное приключение! Стал он шарить дальше и нашел записную книжку в богатом переплете. Дон Кихот велел Санчо отдать ему книжку, а деньги оставить себе. Санчо поцеловал ему руки, благодаря за подарок, и, вытащив белье из чемодана, переложил его в свой мешок с припасами. Дон Кихот, увидев это, сказал: — Мне кажется, Санчо, — да иначе и быть не может, — что в горах проходил какой-то заблудившийся путник, и, должно быть, разбойники напали на него и убили, а тело отнесли сюда, чтобы зарыть в укромном месте. — Не может этого быть, — возразил Санчо, — так как, если бы это были разбойники, они бы не оставили денег. — Правда твоя, — сказал Дон Кихот, — но тогда я не могу понять и отгадать, что это такое. Подожди, может быть, в этой записной книжке что-нибудь написано, что выведет нас на верный путь и объяснит нам то, что нам хочется знать. Он раскрыл ее, и первое, что представилось его глазам, был сонет, написанный начерно, но очень четким почерком; и, чтобы Санчо тоже мог послушать, он громко прочел следующее:
Иль у Амура мало разуменья, Иль слишком он жесток, иль боль, чье жало Меня лютейшей пыткой истерзало, — Непостижимого происхожденья. Но раз Амур есть бог, то, без сомненья, Разумен он, и богу не пристало Жестоким быть; так в чем тогда начало Ужасного и милого мученья? Сказав, что в вас, я бы ошибся, Фили, Затем, что зло и благо несовместны И не от неба это мне мытарство, Одно я знаю, что иду к могиле, И раз причины мук нам неизвестны, То было б чудом отыскать лекарство.
— Из этих виршей ничего не узнаешь, — сказал Санчо, — как бы искусно их ни свили, до кончика нитки мы все равно не доищемся. — Как это «свили»? — спросил Дон Кихот. — А разве ваша милость не сказала «свили»? — Не «свили», а Фили, — ответил Дон Кихот; — так, вероятно, зовут даму, на которую жалуется автор этого сонета; и, честное слово, он искусный поэт, если я что-нибудь смыслю в поэзии... — Как, ваша милость и в поэзии толк знает? — спросил Санчо. — Больше, чем ты предполагаешь, — ответил Дон Кихот. — Ты убедишься в этом, когда я дам тебе отнести моей госпоже Дульсинее Тобосской письмо, все сверху до низу написанное стихами. Ибо следует тебе знать, Санчо, что почти все странствующие рыцари минувших времен были великими трубадурами и великими музыкантами, так как эти две способности или, лучше сказать, эти два дара всегда были свойственны странствующим влюбленным. Правда только, что в стихах древних рыцарей было больше пыла, чем уменья. — Читайте дальше, ваша милость, — сказал Санчо, — может быть, там отыщется что-нибудь такое, что удовлетворит наше любопытство. Дон Кихот перевернул страницу и сказал: — Это проза — и, кажется, письмо. — Казенное? — спросил Санчо. — Судя по началу, любовное, — ответил Дон Кихот. — Ваша милость, прочтите его вслух, — попросил Санчо, — я страх люблю любовные делишки. — Охотно, — ответил Дон Кихот и по просьбе Санчо прочел вслух следующее:
«Твои ложные обещания и мое неложное горе заставляют меня удалиться в те места, откуда до слуха твоего скорее донесется весть о моей кончине, чем звук моих жалоб. Ты покинула меня, бесчувственная, ради того, кто богаче меня, но вовсе не достойнее. Если бы добродетель ценилась как великое сокровище, мне не пришлось бы завидовать чужому счастью и оплакивать свое злополучие. То, что воздвигла твоя красота, разрушили твои поступки: она уверила меня, что ты ангел, они же показали, что ты женщина. Оставайся с миром, виновница моей тревоги, и да будет угодно небу, чтобы вероломство твоего супруга никогда не раскрылось и чтобы тебе не пришлось раскаяться в твоем поступке, а мне — получить отмщение, которого я не ищу».
Прочитав письмо, Дон Кихот сказал: — Из этого письма можно вывести еще меньше заключений, чем из стихов; одно ясно, — что писал его какой-то отвергнутый любовник. Перелистав всю записную книжку, он нашел еще другие стихи и письма, из которых некоторые ему удалось разобрать, а другие нет; но во всех были жалобы, стенания, сетования, радости и огорчения: милости, которые восхвалялись, и суровость, которая оплакивалась. А пока Дон Кихот просматривал книжку, Санчо осматривал чемодан и сумку, — и не было такого уголка, который бы он не обшарил, не перерыл, не исследовал; он распарывал каждый шов, вытряхивал каждый клочок шерсти, боясь по небрежности или нерадению что-нибудь упустить: вот какое рвение возбудила в нем находка этой сотни червонцев. И хотя он ни одного больше, сверх уже найденных, не отыскал, все же он решил, что не даром перетерпел и полеты на одеяле, и принятие рвотного лекарства, и благословение дубинками, и кулачную расправу погонщика, и потерю сумки, и пропажу плаща, и голод, и жажду, и усталость, которые он испытал, служа своему доброму господину: за все это он был более чем достаточно вознагражден милостью Дон Кихота, подарившего ему эту находку. Рыцарь Печального Образа страстно желал узнать, кому принадлежал чемодан, предполагая на основании сонета, письма, червонцев и превосходных рубашек, что хозяин всего этого был человек знатный, влюбленный в какую-то даму и что презрительное и жестокое обращение возлюбленной довело его до какого-то отчаянного шага. Но в этих пустынных горных ущельях ему не к кому было обратиться за разъяснениями, и поэтому он, долго не думая, поехал дальше по дороге, выбранной Росинантом, который брел там, где ему было удобнее. Твердая уверенность владела Дон Кихотом, что в этих дебрях с ним непременно случится какое-нибудь удивительное приключение. Погруженный в эти мысли, увидел он вдруг на вершине небольшой горки, находившейся прямо перед ним, какого-то человека, который с необыкновенной быстротой перепрыгивал со скалы на скалу и от куста к кусту. Ему показалось, что он обнажен, что у него черная густая борода, грива всклокоченных волос, босые ноги и голые колени; бедра его были прикрыты штанами, по-видимому из рыжего бархата, давным-давно превратившегося в лохмотья, сквозь которые во многих местах выглядывало голое тело, голова же была непокрыта. И хотя, как мы уже сказали, промчался он с большой быстротой, тем не менее все эти подробности Рыцарь Печального Образа уловил и заметил. Он хотел погнаться за незнакомцем, но не мог, ибо слабосильный Росинант не был в состоянии бегать по крутизнам, не говоря уже о том, что по природе своей он был медлителен и флегматичен. Дон Кихоту тотчас же пришло на ум, что этот человек и есть владелец сумки и чемодана, и он решил отыскать его, хотя бы для этого пришлось ему блуждать в горах целый год, а потому велел Санчо спешиться и обогнуть одну сторону горы, меж тем как он сам станет объезжать ее с другой: быть может, таким способом они и натолкнутся где-нибудь на незнакомца, так внезапно пропавшего у них на глазах. — Не могу я этого сделать, — ответил Санчо, — потому что, как только я удаляюсь от вашей милости, нападает на меня страх и напускает на меня тысячу разных ужасов и привидений. Так наперед и знайте, что никогда я не отойду ни на шаг от вашей особы. — Ну, как хочешь, — ответил Рыцарь Печального Образа. — Мне весьма приятно, что ты ищешь опоры в моей храбрости, которая тебя не покинет, хотя бы твоя душа покинула тело. Так следуй же за мной по пятам или как сумеешь, и пусть глаза твои будут фонарями. Мы объедем вокруг эту горку и, может быть, встретим незнакомца, который, без всякого сомнения, не кто иной, как хозяин всего того, что мы нашли. На это Санчо отвечал: — Гораздо лучше нам вовсе его не разыскивать, ибо, если мы его найдем и окажется, что он действительно собственник этих денег, то ясно, что мне придется отдать их, а лучше, без лишних хлопот, сохраню я себе попросту эти денежки. Если же, без всяких наших стараний и поисков, владелец их все-таки объявится, так, может быть, к тому времени деньги я уже истрачу, и тогда — на нет и суда нет. — Ты заблуждаешься, Санчо, — ответил Дон Кихот. — Раз у нас явилась догадка о владельце этих вещей, который промелькнул, быть может, сейчас перед нашими глазами, мы обязаны отыскать его и возвратить ему его имущество; и, если бы мы не стали его искать, то наше основательное предположение, что он и есть их владелец, делает нас виновными не менее, чем если бы у нас была в этом уверенность. Итак, друг мой Санчо, пусть не печалят тебя эти поиски, ибо, если я его найду, у меня большое бремя с души свалится. Сказав это, он пришпорил Росинанта, а Санчо поплелся за ним пешком и навьюченный, по милости Хинесильо де Пасамонте. И вот, обогнув значительную часть горы, они на берегу ручья увидели павшего и издохшего мула под седлом и в уздечке, наполовину съеденного собаками и исклеванного воронами; это еще больше утвердило их в предположении, что человек, бежавший от них, был хозяином и мула и сумки. В ту минуту, как смотрели они на падаль, вдруг неожиданно послышался свист, похожий на свист пастуха, стерегущего стадо, и с левой стороны увидели они большое количество коз, а за ними на вершине горы появился и старик-козопас. Дон Кихот закричал ему, прося спуститься к ним. Тот, тоже крича, спросил, как попали они в такое место, где почти никогда не ступала нога человека и где водятся только козы, волки и другие дикие звери. Санчо ответил ему, что они ему это объяснят, когда он спустится. Тогда пастух спустился и, подойдя к Дон Кихоту, сказал: — Бьюсь об заклад, что вы смотрите на наемного мула, издохшего в этом овраге. Сказать вам правду, вот уже шесть месяцев, как он здесь валяется. А кстати, не повстречался ли вам по дороге его хозяин? — Нет, не повстречался, — ответил Дон Кихот, — но неподалеку отсюда мы нашли сумку и чемодан. — Я их тоже видел, — ответил пастух, — но не подобрал и даже близко не подошел к ним; ибо долго ли до беды — того и гляди еще обвинят в краже: хитер дьявол и такое подсунет под ноги, что споткнешься и упадешь, а как да почему — и сам не знаешь. — Это самое говорю и я, — сказал Санчо. — Я на них тоже натолкнулся, но только и на выстрел к ним не подошел: очень мне нужен пес с бубенчиками! — Скажите, добрый человек, — спросил Дон Кихот, — не знаете ли вы, кто владелец этого добра? — Знаю я только, — ответил пастух, — что месяцев шесть, а то и больше тому назад в одну пастушескую хижину, отстоящую отсюда милях в трех, явился юноша приятного облика и сложения; ехал он верхом на этом самом муле, что валяется здесь дохлый, и были при нем сумка и чемодан, которые вы нашли и не тронули. Он спросил нас, где в этих горах можно найти самое дикое и неприступное место. Мы ему указали на ущелье, где мы сейчас находимся; и это правда: стоит вам проехать еще с полмили вглубь, и уж навряд ли вы оттуда выберетесь. Да я и то удивляюсь, как вам удалось сюда попасть: ведь сюда не ведет ни дорога, ни тропинка. Итак, я продолжаю: услышав наш ответ, юноша повернул мула и поехал в том направлении, которое мы ему сказали, а мы все продолжали восхищаться его изящной наружностью и удивляться поспешности, с которой он помчался в горы. С тех пор мы никогда больше его не видели; только раз, спустя несколько дней после первой встречи, он выбежал на дорогу в ту минуту, когда по ней проходил один из наших пастухов, и, не говоря ни слова, набросился на него и здорово исколотил кулаками, потом подскочил к ослице, нагруженной припасами, забрал весь бывший на ней хлеб и сыр и, проделав это, с изумительной быстротою скрылся в горах. Некоторые из наших, узнав об этом, отправились за ним в погоню и искали его почти два дня в самых глухих местах, пока наконец не нашли его спрятанным в дупле большого и могучего дуба. Он скромно вышел к нам навстречу; одежда его была изорвана, а лицо обезображено и обожжено солнцем, так что мы с трудом его узнали; однако мы хорошо запомнили его платье, и, хоть и было оно в лохмотьях, все же мы догадались, что он — тот, кого мы разыскиваем. Он учтиво нас приветствовал и в кратких и весьма разумных словах просил нас не удивляться тому, что он ведет такую странную жизнь: он, мол, должен так жить, ибо наложил на себя покаяние за великие свои грехи. Мы просили его открыть нам, кто он такой, но добиться этого нам так и не удалось. Затем мы попросили его, когда ему понадобится продовольствие, дать нам знать, где он находится: ведь не может же он жить без пищи, а мы с большой охотой и рвением доставим ему все необходимое; если же и на это он не согласен, то пусть, по крайней мере, просит у нас припасы, а не отнимает их силой. Он поблагодарил нас за предложение, извинился за совершенное им нападение и обещал впредь просить во имя Господа Бога и никому не причинять никакого ущерба. Затем он прибавил, что постоянного пристанища он не имеет и что обычно располагается на ночлег в том месте, где его застигает ночь; речь свою закончил он таким горестным плачем, что мы были бы каменными статуями, если бы, услышав его, не заплакали вместе с ним: мы припомнили, в каком виде он предстал перед нами в первый раз и каким мы видели его сейчас. Ибо я уже сказал, что был он весьма привлекательным и изящным юношей, и по его вежливой и изысканной манере говорить было видно, что он человек знатный и тонко воспитанный; и хотя все мы, слушавшие его, были мужиками, все же благородство его было столь велико, что и мужики не могли этого не заметить. И вот, в самой середине своей речи он вдруг остановился и как будто онемел; долгое время сидел он, устремив глаза в землю, а мы все молчали и с волнением ждали, чем кончится его зачарованность, — нельзя было без жалости глядеть на него; а он таращил глаза, долго и пристально смотрел в землю, не моргая ресницами, а потом закрывал глаза, сжимал губы и хмурил брови: из всего этого не трудно было заключить, что с ним случился припадок безумия. И вскоре мы окончательно убедились в правильности наших предположений: он сидел на земле и вдруг в великом бешенстве вскочил, набросился на пастуха, стоявшего ближе всего к нему, да с таким гневом и яростью, что, не защити мы товарища, он бы прикончил его кулаками и растерзал зубами. И при этом он кричал: «Ах, вероломный Фернандо, теперь ты мне заплатишь за нанесенное оскорбление! Я собственными руками вырву у тебя сердце, где кроются и гнездятся все, какие только есть на свете, пороки, особенно же обман и коварство!» И много других слов наговорил он, проклиная этого Фернандо и клеймя его именем предателя и клятвопреступника. С большим трудом высвободили мы товарища, а юноша удалился от нас, не сказав больше ни слова, и вскоре исчез среди зарослей и кустарника, убежав так быстро, что мы не могли за ним поспеть. Из этого мы заключили, что у него только от времени до времени бывают припадки безумия и что, вероятно, некий Фернандо причинил ему какую-то великую обиду, доведшую его до такого состояния. Все это подтвердилось впоследствии, и неоднократно, так как нередко потом выходил он на дорогу, то прося пастухов отдать ему припасы, которые они везли, то отнимая их насильно; ибо, когда на него находит приступ безумия, он не принимает пищи, которую наши пастухи предлагают ему добровольно, а отбирает ее с дракой; когда же он в своем уме, он вежливо и учтиво просит во имя Господа Бога и горячо благодарит, проливая немало слез. И вот, скажу вам по правде, сеньоры, — продолжал пастух, — вчера порешили мы, я и еще четыре пастуха (из которых двое — мои приятели, а двое — помощники), пуститься на поиски этого юноши и искать, пока мы его не найдем; когда же мы его найдем — отвезти насильно или с его согласия в город Альмодовар, в восьми милях отсюда, и там вылечить его, если только болезнь эта излечима, или же, по крайней мере, узнать, кем он был до своей болезни и есть ли у него родственники, которых можно известить о постигшей его беде. Вот и все, сеньоры, что я могу вам сообщить в ответ на ваш вопрос; и будьте уверены, что человек, который с такой быстротой промелькнул перед вами полуголый, и есть хозяин всего виденного вами добра (ибо Дон Кихот уже рассказал ему о том, как этот человек пробежал перед ним в горах). Наш рыцарь был очень поражен рассказом пастуха, и у него еще усилилось желание узнать, кто этот несчастный безумец; поэтому он еще более утвердился в своем прежнем намерении разыскивать его по горам, не пропуская ни одного закоулка и ни одной пещеры, пока его не найдет. Но судьба устроила лучше, чем он думал и ожидал, ибо в этот самый момент в расселине утеса, поднимавшегося прямо перед ними, появился юноша, которого они искали; он бормотал какие-то слова, которые невозможно было разобрать не только издали, но и вблизи. Одет он был совсем так, как мы это описали, но, когда Дон Кихот подошел к нему поближе, он заметил, что его разорванный в клочья колет сделан из надушенной амброй кожи, из чего наш рыцарь заключил, что человек, носящий такое платье, не мог происходить из низкого сословия. Подойдя к ним, юноша приветствовал их глухим и хриплым голосом, — однако с большой учтивостью. Дон Кихот ответил на его приветствие не менее любезно и, соскочив с Росинанта, подошел к нему и обнял его с большой сердечностью и лаской: он так долго сжимал его в своих объятиях, что, казалось, был дружен с ним с давних пор. Незнакомец, которого мы могли бы назвать Оборванцем Плачевного Образа (подобно тому, как Дон Кихот именовал себя Рыцарем Печального Образа), позволил себя обнять, а потом, немного отстранив от себя Дон Кихота, положил ему руки на плечи и стал в него вглядываться, как будто хотел припомнить, знаком он с ним или нет. Казалось, облик, фигура и вооружение Дон Кихота вызывали в нем такое же удивление, какое вызывал у нашего рыцаря он сам. Наконец Оборванец, высвободившись из объятий, заговорил первый, — а что он сказал, это будет сообщено ниже.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.
Email: otklik@ilibrary.ruО библиотекеРеклама на сайте
©1996—2026 Алексей Комаров. Подборка произведений, оформление, программирование.
Яндекс.Метрика