Глава XIV
где приводятся стихи впавшего в отчаяние покойного пастуха и другие неожиданные происшествия
Песнь Хризостома
Жестокая, раз хочешь оглашенья
Из уст в уста по племенам и странам
Упорства строгости твоей суровой,
Так сделаю, что ад сам вдохновенье
И горечь сообщит печальным ранам,
Обычный голос мой сменив на новый.
И сколько дух мой жаждет, уж готовый
Сказать печаль свою, твои поступки,
Насколько страшный голос укрепится,
И в нем для вящей муки будут биться
Нутра живого жалкие обрубки.
Так слушай же! Пронзит твой слух прилежный
Не звук гармонии, а шум мятежный,
Что, затаившись в сердце, как в засаде,
Вздымается по горькому веленью
Мне к утешенью, а тебе к досаде!
Рычанье льва, свирепейшей волчицы
Протяжный вой, грозящее шипенье
Змеи чешуйчатой, вытье на горе
Каких-то чудищ, зловещуньи птицы
Вороны карканье, ветров кипенье,
Что рвут преграды в неспокойном море,
Быка, уж с гибелью в померкшем взоре,
Предсмертный рев, голубки одинокой
Чувствительное воркованье, крики
Совы, всем ненавистной, полчищ клики
Из преисподней черной и глубокой, —
Да выльются со скорбною душою
В единый звук, смешавшись меж собою
Так, чтобы все пришли в смятенье чувства, —
Ведь выразить те муки, что скрываю,
Не обретаю прежнего искусства.
Но слышать не пескам родного Таго,
Не Бетиса оливковым утехам
Унылый отзвук моего смятенья, —
Там, на вершинах скал, на дне оврага
Широко разнесется тяжким эхом
На мертвом языке живое пенье,
Иль в долах темных, на брегах, общенья
С породой человеческой не знавших,
Иль в местностях, где солнце свет не лило,
Иль среди гадов илистого Нила,
Дары Ливийца в пищу принимавших.
И пусть в глухой безлюднейшей пустыне
Страданья отзвук говорит отныне
О строгости, которой равной нету,
Но по правам моей судьбины черной
Летит, проворный, он по белу свету.
Мертвит презренье, терпеливость гонят,
Верны они, иль ложны, подозренья,
Мертвит ревнивость и того жесточе,
В любви больней разлуки ничего нет,
Тому, кого охватит страх забвенья,
Надежда понапрасну смотрит в очи, —
Все это — признаки смертельной ночи.
А я живу, невиданное чудо,
В разлуке, ревности, презреньи, зная,
Что подозренья — истина святая.
И пламень раздувая из-под спуда,
Среди страданий не смыкая вежды,
Не вижу я спасительной надежды,
И даже зреть ее не добиваюсь,
Но чтобы бездну углубить страданий,
От упований ныне отрекаюсь!
Возможно ли и гоже ль в то же время
Питать надежду и боязнь совместно,
Когда для страха больше оснований?
Жестокой ревности почуя бремя,
Закрыть глаза мне было б неуместно
Пред очевидностью моих страданий.
И кто дверей не распахнет заране
Для недоверия, когда уж ясно,
Что презрен ты и точно подтвердились
Намеки грозные и обратились
В неправду истины черты прекрасной?
Владычица в стране любовной муки,
Мне, ревность, цепи наложи на руки,
Готовь меня, презренье, к бичеваньям!
Но память о тебе зрит, торжествуя,
Что не могу я страсть унять страданьем.
И так умру и чтоб не знать отравы
Надежды в жизни или в смерти черной,
Упорен буду я в своем сужденьи.
Скажу, что только любящие правы,
И та душа свободна, что покорной
Амуру отдается в подчиненье,
Что в той, с кем схватываюсь, что ни день я,
Душа прекрасна и прекрасно тело,
Что в гордости ее я сам виною,
И что Амур своею мукой злою
Содержит мир и благо, и умело.
И с этой мыслью и петлей жестокой,
К концу толкая рок мой одинокий,
К чему меня ее презренье нудит,
Отдам свой дух и плоть ветрам на волю,
Так что на долю славы мне не будет.
Ты, что несправедливостью являешь,
Как прав я, относясь несправедливо
К постылой жизни, что томясь влачу я,
Из ран моих когда теперь узнаешь, —
О чем они твердят красноречиво, —
Что подчиняюсь я тебе, ликуя, —
Коль нужным ты найдешь, чтобы горюя
Лазурь очей твоих вдруг омрачилась
От смерти этой — воздержись от плача!
Я не хочу, чтоб слез твоих отдача
За бренные останки расплатилась!
Напротив, смехом встреть печальный случай
И плачем в празднике себя не мучай!
Но просьба эта, может быть, наивна,
Раз знаю я, что тем тебе славнее,
Чем мне скорее станет жизнь противна.
Пускай же явятся — пристало время! —
Из бездны Тантал, муж неутолимый,
Сизиф пусть явится ужасной, острой,
Скалы таща невыносимой бремя,
Иксион с колесом неутомимый,
И Титий с коршуном, и с бочкой — сестры!
Пусть явятся сюда толпою пестрой
И муки всяк на грудь мне возлагает!
И запоют (коль грешнику пристало)
Отходной заунывное начало
Над телом, что и савана не знает!
А вратарь адов, стражник трехголовый
С толпой чудовищ и химер суровой
Да вторят им из пропасти глубокой.
Не может ведь пышнее быть прославлен,
Кто предоставлен участи жестокой!
О, вопль отчаянья, не будь унылым,
Прощаясь с обществом моим постылым.
Раз та, что жалобе была причиной,
Себе в той смерти видит прославленье,
При погребеньи скрой печаль личиной.
Всем слушателям очень понравилась песнь Хризостома, но Вивальдо, прочитав ее, заметил, что она не согласуется с общей молвой о скромности и добродетели Марселы, ибо в своих стихах Хризостом жалуется на ревность, подозрения и разлуку, и все это порочит добрую славу и доброе имя Марселы. На это Амбросио, хорошо знавший самые тайные мысли своего друга, ответил так:
— Чтобы рассеять ваши сомнения, сеньор, я должен вам сказать, что мой несчастный друг сочинил эту песню, находясь вдали от Марселы, с которой он расстался по собственной воле, чтобы посмотреть, не окажет ли на него разлука своего обычного действия, а так как любовнику в разлуке все кажется несносным и все вызывает опасения, то и Хризостома терзали вымышленная ревность и боязливые подозрения, так, как если бы они были основательными. А между тем, то, что молва гласит о добродетели Марселы, остается истиной; правда, она жестока, немного надменна и весьма презрительна, но в остальном сама зависть не должна и не может отыскать в ней ни одного недостатка.
— Да, это правда, — ответил Вивальдо.
И он собрался прочесть еще одну рукопись из тех, что он спас от огня, но тут ему помешало чудесное видение (ибо таким оно казалось), внезапно представшее перед их глазами: на вершине скалы, у подножия которой рыли могилу, появилась пастушка Марсела, — и была она так прекрасна, что красота ее превосходила все, что о ней говорили. Те, кто раньше ее не видели, смотрели на нее в безмолвном восхищении, однако и те, что привыкли встречаться с нею, были поражены не менее других, никогда ее не видавших. Но Амбросио, едва увидев ее, сказал негодующим тоном:
— Не для того ли ты пришла, о лютый василиск этих гор, чтобы посмотреть, не потечет ли от твоего приближения кровь из ран несчастного, которого твоя жестокость лишила жизни? Или, быть может, ты хочешь покичиться тем, что сделал твой жестокий нрав, или же, подобно бессердечному Нерону, ты собираешься полюбоваться с высоты на пожар горящего Рима и дерзостно попрать ногой этот несчастный труп, как жестокая дочь Тарквиния попрала останки своего отца? Говори же скорей, зачем ты пришла и что тебе больше по сердцу, — ибо, зная, что, пока Хризостом был жив, все помышления его всегда были тебе послушны, я постараюсь, чтобы и после его смерти тебе повиновались все те, кто называл себя его друзьями.
— Ни одна из тех причин, которые ты перечислил, о Амбросио, не побудила меня прийти сюда, — ответила Марсела. — Нет, я пришла защититься и доказать, как неправы те, кто винит меня в страданиях и в смерти Хризостома. А потому прошу я всех присутствующих выслушать меня внимательно, ибо, чтобы убедить в истине людей разумных, не требуется тратить много времени и терять много слов.
«Небо создало меня, как вы говорите, прекрасной, и красота моя такова, что вы не в состоянии противостоять ей, но вместе с тем вы желаете и требуете, чтобы в отплату за вашу любовь я бы тоже была обязана вас любить. По естественному разумению, которым наградил меня Господь, я знаю, что все прекрасное внушает любовь, но я не понимаю, по какой причине красота, которую любят, обязана любить того, кто ее любит, только потому, что она любима. Ведь может статься, что любящий красоту сам безобразен, и раз все безобразное достойно отвращения, то было бы нелепо говорить: „я люблю тебя, так как ты прекрасна; полюби же меня, хоть я и безобразен“. Но допустим даже, что любящий столь же прекрасен: из этого не следует, что желания обоих должны быть одинаковы; ибо не всякий род красоты внушает любовь: иногда она радует взор, но не покоряет сердце. Ведь если бы всякая красота внушала любовь и покоряла сердца, то наши желания блуждали бы беспорядочно и смутно, не зная, на чем им остановиться, — ибо как прекрасных существ бесконечное множество, так и наши желания были бы тоже бесчисленны. А я слышала, что истинная любовь неделима, что она должна быть свободной, а не принужденной. Но раз это так, — в чем я твердо уверена, — то как же вы требуете, чтобы я насильно отдала свое сердце только потому, что вы заявляете, что меня любите? В самом деле, скажите мне: если бы небо, создавшее меня прекрасной, создало меня безобразной, была ли бы я права, жалуясь на то, что вы меня не любите? Подумайте еще и о том, что красоту свою я не избрала. Какова бы она ни была, небо дало мне ее в дар, которого я сама не просила и не выбирала. И как змею нельзя винить за то, что она ядовита, ибо яд, которым она убивает, дала ей сама природа, так и я не заслуживаю упреков за то, что я красива. Ведь красота честной женщины подобна далекому пламени или острому мечу: она не жжет и не ранит, пока к ней не приближаются. Честь и добродетели — это украшения души, без которых и тело, даже красивое, не должно почитаться прекрасным. А если чистота — одна из добродетелей, наиболее украшающих и облагораживающих душу и тело, то почему же женщина, любимая за ее красоту, обязана потерять свою чистоту, чтобы удовлетворить желания того, кто единственно ради собственного удовольствия всеми силами и способами добивается, чтобы она ее потеряла?
Я родилась свободной и, чтобы жить свободно, избрала уединение этих полей: деревья этих гор — мои собеседники, ясные воды этих ручьев — мои зеркала; с деревьями и водами делюсь я своими мыслями и своей красотой. Я — далекий огонь, я — меч, лежащий в отдалении. Кого я воспламенила своим видом, тех охладила словами. Желания питаются надеждами, а так как я не подавала никаких надежд ни Хризостому, ни кому-либо другому, то справедливо будет сказать, что его убило собственное упорство, а вовсе не моя жестокость. Если же вы ставите мне в упрек то, что намеренья Хризостома были самые честные и что поэтому я была обязана отвечать ему взаимностью, то я скажу вам на это: когда на том самом месте, где ныне роют могилу, он открыл мне свои честные намеренья, я ответила ему, что собираюсь жить в постоянном уединении и что одна лишь земля насладится плодом моего целомудрия и трофеями моей красоты. Если же он, несмотря на все мои разуверения, пожелал упорствовать вопреки надежде и плыть против ветра, то можно ли удивляться, что он потонул в пучине своего безумия? Если бы я поддержала его надежды, я была бы лживой; если бы удовлетворила их, я поступила бы против моих лучших намерений и решений. Но, несмотря на мои разуверения, он упорствовал и, не будучи ненавидим мной, впал в отчаяние: подумайте же теперь, разумно ли обвинять меня в его горестях? Пусть жалуется обманутый, пусть отчаивается тот, кому изменили обещания и надежды, пусть уповает тот, кого я призываю, пусть гордится тот, кого я к себе приближаю, — но пусть не зовут меня жестокой убийцей те, кому я ничего не обещала, кого я не обманывала, не призывала и не приближала.
Небу доселе не было угодно, чтобы судьба заставила меня полюбить; и нечего думать о том, что я полюблю когда-нибудь по собственному выбору. Пусть послужит это предупреждение уроком всем, кто домогается моих милостей каждый для себя, и да будет впредь всем известно, что если кто-нибудь умрет из-за меня, то умрет он не от горя и ревности: ибо тот, кто никого не любит, ни в ком не может возбудить ревность, а отнять надежду не значит пренебречь. Кто называет меня зверем и василиском, пусть покинет меня, как существо вредное и злое, кто считает бесчувственной — пусть мне не служит, кто считает неблагодарной — пусть со мной не знается, кто считает жестокой — пусть не следует за мной; ибо зверь, василиск, бесчувственная, неблагодарная и жестокая никогда не станет сама искать их, служить им, знаться с ними, преследовать их. Хризостома убили нетерпение и пылкая страсть, — так зачем же винить в том мою сдержанность и скромность? Если я сохраняю свою чистоту в обществе деревьев, то почему же вы желаете, чтобы я ее утратила в обществе людей? Вы знаете, что у меня есть собственное богатство, и чужого мне не надо; я свободна, и у меня нет желания порабощаться; я никого не люблю и не ненавижу, не обманываю одного, не увлекаю другого, не издеваюсь над тем, не любезничаю с этим. Я довольствуюсь скромной беседой с пастушками здешних сел и заботами о моих козочках. Мои желания не переступают за пределы этих гор, а если и переступают их, то лишь для того, чтобы созерцать прекрасное небо — путь, по которому душа стремится в свою первоначальную обитель».
И после этих слов, не дожидаясь ответа, она повернулась и скрылась в чаще леса, покрывавшего ближайшую гору, а все присутствовавшие остались пораженные как умом ее, так и красотою. Некоторые (из числа тех, кого ранила могучая стрела лучей ее прекрасных глаз) уже готовы были последовать за нею, не внимая ясному предупреждению, которое они только что выслушали. Заметив это, Дон Кихот решил, что ему представляется прекрасный случай выполнить свой рыцарский долг, повелевающий помогать преследуемым девицам, и потому, положив руку на рукоять своего меча, он громким и отчетливым голосом заявил:
— Да не дерзнет никто, какого бы звания и положения он ни был, преследовать прекрасную Марселу, если не хочет навлечь на себя мой яростный гнев. Она ясными и убедительными словами доказала, что почти или, вернее, совсем не повинна в смерти Хризостома и что отнюдь не расположена снисходить к мольбам кого бы то ни было из своих поклонников. По сей причине всем добрым людям надлежит не стремиться за ней и не преследовать ее, а почитать и уважать ее, ибо нам ясно, что нет на свете другого существа со столь чистыми намерениями.
Под влиянием ли угрозы Дон Кихота, или потому, что Амбросио попросил пастухов исполнить до конца их долг перед добрым другом, но только ни один из них не двинулся с места и не удалился, пока не вырыли могилу, не сожгли бумаги Хризостома и не опустили с горькими слезами его тело в землю. На могилу временно положили большой камень, пока не будет готова надгробная плита (которую Амбросио, как он сообщил, собирался заказать) со следующей эпитафией:
Здесь любовник бедный спит,
Охладел, покинут кровью,
Пас стада свои с любовью,
Но безлюбой был убит.
На смерть он сражен лежит,
Ах, бесчувственной красою,
Через кого над всей землею
Злой Амур сильней царит.
Затем, осыпав могилу множеством цветов и веток и выразив другу покойного, Амбросио, свои соболезнования, пастухи разошлись. Вивальдо со своим спутником собрался в путь, и Дон Кихот стал прощаться с приютившими его пастухами и с путешественниками. Последние предложили ему отправиться с ними в Севилью, говоря, что это место чрезвычайно подходящее для искателя приключений: они-де там встречаются на каждом углу и в каждом переулке, гораздо чаще, чем где бы то ни было. Дон Кихот поблагодарил их за совет и за готовность оказать ему услугу, но заявил, что он не может и не должен ехать в Севилью, пока не очистит эти горы от воров и разбойников, которыми, по слухам, они кишат. Убедившись, что доброе намерение его непреклонно, путешественники не сочли возможным настаивать и, еще раз попрощавшись с ним, поехали своей дорогой, в продолжение которой они могли вдосталь поговорить как об истории Марселы и Хризостома, так и о безумии Дон Кихота. А наш рыцарь решил отправиться на поиски пастушки Марселы, чтобы предложить ей свои услуги. Но его намерениям не суждено было осуществиться, как об этом будет рассказано в дальнейшем продолжении этой правдивой истории, вторая часть которой оканчивается здесь.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.