Глава XIII
содержащая конец повести о пастушке Марселе и разные другие события
Едва только с балконов востока выглянул день, как пятеро из шести пастухов вскочили на ноги и принялись будить Дон Кихота, спрашивая его, не изменил ли он своего намерения отправиться на необычайные похороны Хризостома и не хочет ли он присоединиться к их компании. Дон Кихот, только о том и помышлявший, встал и велел Санчо немедленно седлать лошадь и осла, что тот исполнил весьма проворно, и столь же проворно все они пустились в путь. Не успели они проехать и четверти мили, как на перекрестке двух тропинок завидели человек шесть пастухов, шедших к ним навстречу: на них были черные овчины, а на головах — венки из веток кипариса и олеандра. Каждый держал в руках толстую дубовую палку. Рядом с ними ехали верхом два дворянина в богатом дорожном платье, сопровождаемые тремя слугами, которые шли пешком. Встретившись, пастухи учтиво друг друга приветствовали и спросили, кто куда направляется; выяснилось, что все они держат путь к месту погребения, и потому они пошли дальше все вместе. Один из всадников, обратившись к другому, сказал:
— Мне кажется, сеньор Вивальдо, что время, которое у нас возьмет поездка на эти диковинные похороны, не будет потеряно, ибо, наверное, они будут достопримечательны, если верить тем удивительным вещам, которые — как о покойном пастухе, так и о сразившей его пастушке — рассказали нам наши спутники.
— Я того же мнения, — ответил Вивальдо, — и готов потратить не один день, а целых четыре, чтобы только на это посмотреть.
Дон Кихот спросил их, что они слышали о Марселе и Хризостоме. Всадник ответил, что нынче на рассвете встретили они этих пастухов и, увидя их траурный наряд, спросили, почему они так одеты; тогда один из них объяснил им, в чем дело, рассказал о странном нраве прекрасной пастушки по имени Марсела, о любви многочисленных ее поклонников и о смерти Хризостома, на погребение которого они отправляются. Одним словом, он рассказал Дон Кихоту все, что тот уже узнал со слов Педро.
Этот разговор между ними кончился, и начался другой, ибо всадник, которого звали Вивальдо, спросил Дон Кихота, по какому случаю тот разъезжает в полном вооружении по столь мирной стране. На это Дон Кихот ответил:
— Свойства моей профессии не позволяют и не разрешают мне разъезжать в ином виде. Удобства, роскошь и покой изобретены для изнеженных столичных жителей, но труды, тревоги и ратное дело изобретены и созданы для тех, кого мир именует странствующими рыцарями и из коих я, недостойный, считаю себя самым последним.
Услышав эти слова, все решили, что он сумасшедший; но, чтобы проверить это и выяснить, какого рода его безумие, Вивальдо еще раз взял слово и спросил, что такое «странствующие рыцари».
— Разве ваши милости, — отвечал Дон Кихот, — не читали летописей и истории Англии, где рассказывается о славных подвигах короля Артура, который на нашем кастильском наречии обычно именуется Артусом! Во всем королевстве Великой Британии существует древнее, весьма распространенное предание о том, что король этот не умер, но чарами был обращен в ворона, и что наступит время, когда он снова станет королем и возвратит себе королевство и скипетр: не по этой ли причине вы не найдете ни одного англичанина, который с того самого дня и поныне убил бы хоть одного ворона? Итак, во времена этого доброго короля был учрежден славный рыцарский орден рыцарей Круглого Стола, и именно тогда-то дон Ланселот, рыцарь Озера, влюбился в королеву Джиневру, причем наперсницей и посредницей между ними была почтеннейшая донья Кинтаньона — точь-в-точь так, как об этом рассказывается; вот откуда и пошел известный романс, который так часто поют у нас в Испании:
Никогда так нежно дамы
Не пеклись о паладине,
Как пеклись о Ланселоте,
Из Британии прибывшем...
и все прочее, что в нем дальше нежно и сладостно поется о любовных и ратных делах Ланселота. С той поры этот рыцарский орден постепенно вырос и распространился по многим и различным частям света; в нем стали славны и известны своими подвигами отважный Амадис Галльский со всеми своими сыновьями и внуками до пятого колена, доблестный Фелисмарте Гирканский и стоящий выше всех похвал Тирант Белый; а непобедимого и доблестного рыцаря дона Бельяниса Греческого мы чуть ли не в наши дни видели, общались с ним и слышали его. Так вот, сеньоры, что значит быть странствующим рыцарем, и вот каков этот рыцарский орден; к нему, как я уже сказал, принадлежу и я, грешный, и все, что исповедывали перечисленные мною рыцари, исповедую и я. Посему странствую я по этим уединенным и пустынным местам в поисках приключений, с твердой решимостью встречать мечом и грудью все опасности, которые пошлет мне судьба, и защищать слабых и обездоленных.
После этой речи спутники Дон Кихота окончательно поняли и то, что он безумен, и то, какого рода безумие им владеет; они были поражены этим, как, впрочем, и все, кто впервые встречался с нашим рыцарем. А Вивальдо, человек остроумный и веселого нрава, чтобы провести без скуки остающееся время пути (по словам пастухов, до места в горах, где должно было происходить погребение, было уже совсем близко), решил дать Дон Кихоту повод продолжать свои бредни и потому сказал:
— Мне кажется, сеньор странствующий рыцарь, что ваша милость избрала одну из самых суровых профессий на земле, и я уверен, что даже жизнь картезианских монахов не столь сурова.
— Может быть, она не менее сурова, — ответил Дон Кихот, — но что она не столь необходима для человечества — в этом я готов дать руку на отсечение. Ибо, если говорить правду, то солдат, исполняющий приказание своего капитана, делает дело не менее важное, чем сам капитан, отдающий приказания. Я хочу сказать, что монахи в мире и покое молятся небу о благоденствии земли, мы же, солдаты и рыцари, приводим в исполнение то, о чем они молятся: мы защищаем землю мощью нашей руки и лезвием нашего меча, и не под прикрытием кровли, а под открытым небом, служа мишенью летом — нестерпимым лучам солнца, зимой — колючим морозам. Поэтому на земле мы — слуги Бога, мы — руки, с помощью которых осуществляется на ней его справедливость. И так как ратным делом и всем, что к нему примыкает и относится, нельзя заниматься без великого напряжения, пота и труда, то из этого следует, что посвятившие себя этому делу, без сомнения, трудятся больше, чем те, кто в невозмутимом мире и спокойствии просят Бога сжалиться над обездоленными. Я не хочу сказать, — такая мысль мне и в голову не может прийти, — что дело странствующих рыцарей столь же свято, как жизнь монахов-затворников; я только заключаю из всех лишений, которые мне приходится переносить, что наше существование еще более тягостно, убого, изнурительно, жалостно, еще более подвержено голоду, жажде и вшивости, ибо несомненно, что всем странствующим рыцарям былых времен приходилось в течение их жизни претерпевать множество невзгод. А если кому из них и удавалось силою собственного меча сделаться императором, то уж поверьте, что стоило это им немало пота и крови; да еще, если бы при достижении этих высоких степеней не помогали им мудрецы и волшебники, то так бы они и остались обманутыми в своих желаниях и разочарованными в своих надеждах.
— Я вполне с вами согласен, — ответил путешественник. — Но из всего, что я знаю о странствующих рыцарях, мне не нравится одно: когда они бросаются в какое-нибудь великое и опасное приключение, в котором жизнь их подвергается явной опасности, — в эту решительную минуту им никогда не приходит в голову поручить себя милости Божьей, как в подобных опасностях обязан делать каждый христианин; напротив, они поручают себя своим дамам, да еще с таким жаром и благоговением, как будто эти дамы — божество. Признаюсь, это немного попахивает язычеством.
— Сеньор, — ответил Дон Кихот, — иначе и быть не может, и, если бы странствующий рыцарь этого не делал, он бы опозорил себя; ибо в странствующем рыцарстве есть правило и обычай, чтобы странствующий рыцарь, готовясь вступить в великий бой, любовно и нежно обращал взоры на свою даму, если она при этом присутствует, как бы прося ее помочь и защитить его в предстоящем тяжелом испытании; и даже если никто не слышит, он обязан сквозь зубы пробормотать несколько слов, от всего сердца призывая ее милость. В романах вы найдете этому бесчисленные примеры. Но из этого не следует заключать, что рыцари не поручают себя Богу: для этого у них всегда найдется и время и случай в течение самого боя.
— А все же, — ответил путешественник, — у меня остается сомнение. Много раз читал я о том, что два странствующих рыцаря начинают спорить, потом мало-помалу распаляются гневом, поворачивают коней и отъезжают в сторону для разгона, затем сразу устремляются друг на друга и на полном скаку поручают себя своим дамам; а схватка обыкновенно кончается тем, что один из них падает со своей лошади навзничь, насквозь пронзенный копьем противника, а другой вцепляется в гриву своего скакуна и только потому не свергается наземь. И я, право, не понимаю, как убитый рыцарь мог бы успеть поручить себя Богу в течение такой стремительной схватки. Лучше бы ему было, пока он скачет, тратить время не на призывание дамы, а на исполнение своего долга и обязанности христианина, тем более, — я в этом уверен, — что не все странствующие рыцари имеют возможность поручать себя дамам, ибо не все же они влюблены.
— Это вещь невозможная, — ответил Дон Кихот. — Я хочу сказать, что не может быть странствующего рыцаря без дамы, ибо каждому из них столь же свойственно и присуще быть влюбленным, как небу иметь звезды, и можно с уверенностью сказать, что не существует на свете такого романа, в котором был бы странствующий рыцарь без любви: ведь если б был такой рыцарь без любви, он тем самым доказал бы, что он не законный рыцарь, а побочный сын рыцарства, не проникший в его твердыню через ворота, а перескочивший через ее ограду, как вор и разбойник.
— Однако, — возразил путешественник, — мне кажется, если только память мне не изменяет, что дон Галаор, брат доблестного Амадиса Галльского, никогда не имел знатной дамы, которой он мог бы поручить себя, и никто не ставил ему этого в упрек, так как он был весьма отважным и славным рыцарем.
На это наш Дон Кихот ответил:
— Сеньор, одна ласточка не делает весны, а кроме того, мне известно, что этот рыцарь втайне был страстно влюблен. И если он ухаживал за всеми дамами, которые ему нравились, так делал он это по естественной склонности, с которой не мог совладать. Но для меня совершенно несомненно, что у него была дама, которую он сделал госпожой своего сердца и которой он постоянно и тайно поручал себя, ибо стремился быть весьма скрытным рыцарем.
— Раз вы утверждаете, — сказал путешественник, — что по самой своей сущности каждый странствующий рыцарь должен быть влюблен, то из этого можно заключить, что и ваша милость тоже влюблена, так как вы принадлежите к этому ордену. И если ваша милость не стремится быть столь же скрытным, как дон Галаор, то я весьма убедительно прошу вас от своего имени и от имени всего этого общества сообщить нам имя, родину и титул вашей прекрасной дамы; ибо она должна быть счастлива, если весь мир узнает, что ее любит и ей служит столь видный рыцарь, каким представляется мне ваша милость.
Тут Дон Кихот испустил глубокий вздох и сказал:
— Не берусь утверждать, что нежному моему недругу угодно, чтобы весь мир знал, как я ей служу. В ответ на вашу столь учтивую просьбу одно лишь могу сказать: зовут ее Дульсинея, родом она из Тобосо, местечка в Ламанче, и она по меньшей мере — принцесса, ибо она моя госпожа и королева. Красота ее — сверхчеловеческая, ибо все невозможные и химерические атрибуты красоты, которыми поэты наделяют своих дам, в ней стали действительностью: ее волосы — золото, чело — Елисейские поля, брови — небесные радуги, очи — солнце, ланиты — розы, уста — кораллы, зубы — жемчуг, шея — алебастр, перси — мрамор, руки — слоновая кость, белизна кожи — снег, а те части тела, которые целомудрие скрывает от людских взоров, таковы, что, по моему мнению и понятию, ими можно лишь скромно восхищаться, ибо они выше всяких сравнений.
— Нам хотелось бы узнать ее происхождение, историю рода и генеалогию, — сказал Вивальдо.
На это Дон Кихот отвечал:
— Она происходит не от древнеримских Курциев, Каев или Сципионов и не от нынешних римлян — Колонна и Орсини, не от каталонских Монкада и Рекесен, также не от валенсианских Ребелья и Вильянова, арагонских Палафокс, Нуса, Рокаберти, Корелья, Луна, Алагон, Урреа, Фос и Гурреа, кастильских Серда, Манрике, Мендоса и Гусман, португальских Аленкастро, Палья и Менесес. Она — из рода Тобосо Ламанчских, рода не древнего, но могущего положить благородное начало самым знатным поколениям в грядущие времена. И если кто-нибудь вздумает мне возражать, то я поставлю ему те же условия, которые написал Дзербино у подножья трофеев Роланда:
...Коснуться их достоин
Лишь доблестью Роланду равный воин.
— Хоть и происхожу я из рода Качопинов Ларедских, — ответил путешественник, — но я не посмею сравнить его с родом Тобосо Ламанчских, хотя, по правде сказать, никогда доселе о таком имени я не слыхал.
— Так я вам и поверю, что не слыхали! — воскликнул Дон Кихот.
Спутники наших собеседников с большим вниманием слушали их разговор, и теперь даже пастухи смекнули, что наш Дон Кихот окончательно свихнулся. Один Санчо Панса был уверен, что все слова его господина — сущая правда, ибо он хорошо его знал и был с ним знаком с самого дня его рождения. Единственно, в чем он немного сомневался, — это в существовании прекрасной Дульсинеи Тобосской, ибо хоть и жил он поблизости от Тобосо, никогда еще не слыхал он о таком имени и такой принцессе. Беседуя подобным образом, продолжали они путь, пока, наконец, в ущелье, между двумя высокими горами, не увидели десятка два пастухов, одетых в черные овчины и с венками на головах, сплетенными, как вскоре выяснилось, частью из кипарисовых, а частью из тисовых ветвей. Шестеро из них несли носилки, покрытые различными цветами и венками. Увидев это, один из наших пастухов сказал:
— Вот несут тело Хризостома: у подножия этой горы он велел похоронить себя.
Путники наши ускорили шаг и подошли как раз в ту минуту, когда носилки были опущены на землю и четверо из носильщиков принялись острыми кирками рыть могилу неподалеку от твердой скалы.
Обе группы вежливо обменялись приветствиями, и Дон Кихот со своими спутниками тотчас же приблизились к носилкам и увидели, что на них, весь в цветах, лежал покойник, на вид лет тридцати, одетый в пастушеское платье. Глядя на мертвого, нельзя было не заключить, что при жизни у него было прекрасное лицо и изящное сложение. Вокруг него на носилках лежало несколько книг и рукописей, из которых некоторые были раскрыты. Присутствовавшие — и те, что на него смотрели, и те, что копали могилу, и все остальные — хранили глубочайшее молчание, пока, наконец, один из принесших носилки не сказал другому.
— Посмотри хорошенько, Амбросио, то ли это место, о котором говорил Хризостом, раз вы желаете с полной точностью исполнить его завещание.
— Да, это самое, — ответил Амбросио. — Сколько раз, сидя здесь, мой несчастный друг рассказывал мне свою горестную повесть. Здесь, по его словам, он впервые увидел этого смертного врага рода человеческого, Марселу, здесь впервые он открыл ей свое благородное и влюбленное сердце, и здесь в последний раз она довела его до отчаяния своим презрением, после чего он решил окончить трагедию своей злосчастной жизни. И вот, в память стольких бедствий, он пожелал, чтобы именно здесь погрузили его в лоно вечного забвения.
И, обратившись к Дон Кихоту и его спутникам, он продолжал.
— Это тело, сеньоры, на которое вы взираете с состраданием, хранило в себе душу, которую небо одарило бесчисленными своими сокровищами. Это — прах Хризостома, первого по уму, единственного по учтивости, несравненного по благородству, феникса дружбы, великодушного без меры, достойного без самомнения, веселого без распущенности, — одним словом, первого во всех добродетелях и не имевшего себе равного в несчастиях. Он любил — его ненавидели, он обожал — его отвергали; он молил звериное сердце, домогался любви мраморного истукана, гнался за ветром, взывал в пустыне, служил воплощению бессердечия — и вот, в награду за все это он стал добычей смерти в расцвете своей жизни: его убила пастушка, которую он старался обессмертить, дабы жила она в памяти людей, чему свидетелями могли бы служить рукописи, которые у вас перед глазами, если бы он не велел мне предать их огню, после того как тело его предано будет земле.
— Если вы это сделаете, — возразил Вивальдо, — вы поступите с ними еще с большей суровостью и жестокостью, чем сам их хозяин, ибо не следует и не надлежит исполнять приказания, идущие наперекор всякому здравому смыслу. И не прав был бы Цезарь Август, если бы он позволил исполнить то, что наказал в своем завещании божественный мантуанец. Итак, сеньор Амбросио, предайте земле прах вашего друга, но не предавайте забвению его писаний; ибо, если он велел это сделать под влиянием обиды, вам не следует исполнять этого безрассудно; напротив, пусть живут его писания, и пусть вместе с ними вечно живет жестокость Марселы, и да послужит она на будущее время назиданием для всех живущих, — да бегут они и остерегаются падения в подобные бездны. И я и все мои спутники знаем уже историю вашего влюбленного и отчаявшегося друга, знаем, как глубоко вы его любили, и как он умер, и что, умирая, вам завещал. Из этой плачевной повести можно заключить, как велики были жестокость Марселы, любовь Хризостома и ваша верная дружба: вот к какой цели мчатся очертя голову те, кому безрассудная любовь указует путь! Вчера вечером мы узнали о кончине Хризостома и о том, что погребение его состоится в этом месте. Жалость и любопытство побудили нас свернуть с прямого пути, и мы решили воочию увидеть то, рассказ о чем так нас разжалобил. И вот, в награду за наше сострадание и за желание по мере сил помочь вашему горю, мы просим тебя, Амбросио, как человека разумного, — по крайней мере, я лично прошу тебя об этом, — не сжигать этих бумаг и отдать мне хотя бы некоторые из них.
И, не дожидаясь ответа пастуха, он протянул руку и схватил рукописи, которые лежали поближе к нему. Увидев это, Амбросио сказал:
— Чтобы оказать вам любезность, сеньор, я согласен отдать вам те бумаги, которые вы уже взяли, но вы напрасно стали бы надеяться, что остальные не будут сожжены.
Вивальдо, желавший ознакомиться с содержанием рукописей, тотчас же развернул одну из них и прочел заглавие: «Песнь отчаяния». Амбросио услышал и сказал:
— Это — последние стихи, написанные моим несчастным другом, и, если вам хочется увидеть, до какого состояния его довели несчастия, прочтите их громко, так, чтобы все вас слышали: вы успеете это сделать, пока пастухи закончат рыть могилу.
— Я прочту с большой охотой, — ответил Вивальдо.
И так как всем присутствовавшим хотелось послушать, они расположились вокруг него, и он ясным голосом начал так.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.