Глава XII
о том, что рассказал один козопас компании, бывшей с Дон Кихотом
В это время вернулся молодой парень, ходивший в деревню за припасами, и сказал:
— Товарищи, знаете, что случилось в деревне?
— Откуда нам знать? — ответил один из пастухов.
— Так знайте, — продолжал пришедший, — что сегодня утром скончался знаменитый пастух-студент по имени Хризостом, и ходит слух, что умер он от любви к этой чертовке Марселе, дочери богача Гильермо, той самой, что бродит по нашим дебрям в одежде пастушки.
— Ты говоришь, к Марселе? — спросил один из компании.
— Да, к Марселе, — ответил козопас. — А самое замечательное то, что в своем завещании он велит похоронить себя, как мавра, средь чистого поля, у подножья скалы, где над источником растет дуб, ибо люди уверяют (будто бы с его собственных слов), что в этом месте он увидел ее в первый раз. И еще есть другие у него разные желания, только здешние священники утверждают, что они не будут исполнены и что исполнять их не следует, потому что они вроде языческих. А священникам возражает большой друг покойного, студент Амбросио, тоже переодевшийся пастухом, как и покойник: он говорит, что завещание Хризостома должно быть выполнено целиком и до конца, как он просит, и по этому случаю все село сейчас в волнении. Судя по разговорам, в конце концов все устроится, как желают Амбросио и его друзья пастухи, и завтра с большим торжеством понесут хоронить Хризостома в то самое место, о котором я говорил. По-моему, на это очень стоит поглядеть; во всяком случае, я пойду туда непременно, если только завтра мне не придется опять идти за припасами.
— Да мы все пойдем туда, — ответили пастухи, — и бросим жребий, кому остаться стеречь наших коз.
— Правильно, Педро, — подхватил другой пастух, — только незачем прибегать к такому способу: я останусь за вас всех. И не думай, что я это предлагаю по доброте или из отсутствия любопытства, а просто я давеча занозил себе ногу и мне трудно ходить.
— Как бы там ни было, мы все очень благодарим тебя, — ответил Педро.
Дон Кихот попросил Педро рассказать ему, кто это такой умер и кто такая эта пастушка. На что Педро ответил, что, насколько ему известно, покойный был богатый идальго, родом из села, лежащего в горах неподалеку отсюда, что много лет учился он в Саламанке, а потом вернулся к себе на родину и слыл там весьма ученым и начитанным человеком. Говорили, что особенно сведущ он был в науке о звездах и знал, что там на небе делают солнце и луна:
— Он нам в точности предсказывал все солнечные и лунные сомнения.
— Это называется затмением, друг мой, а не сомнением, когда эти два великие светила помрачаются, — заметил Дон Кихот.
Но Педро, не обратив внимания на такую мелочь, продолжал свой рассказ:
— А также он угадывал, какой будет год: урожайный или нерожайный.
— Вы хотите сказать — неурожайный, друг мой? — заметил Дон Кихот.
— Нерожайный или неурожайный, велика разница! Одним словом, благодаря его предсказаниям отец и друзья его очень разбогатели, ибо они доверяли ему и во всем следовали его советам, когда он говорил: «Сейте в этом году ячмень, а не пшеницу; а в этом сажайте горох, но не сейте ячменя; в будущем году оливковое масло будет в изобилии, а потом три года сряду не будет его ни одной капли».
— Эта наука называется астрологией, — сказал Дон Кихот.
— Уж не знаю, как она там называется, — ответил Педро, — а только знаю, что смыслил он не только в этом, но и во многом другом. И вот, не прошло и нескольких месяцев после его возвращения из Саламанки, как вдруг в один прекрасный день сбросил он свое долгополое студенческое одеяние и появился перед нами в одежде пастуха, в овчине и с посохом в руках, а вместе с ним переоделся пастухом и верный друг его Амбросио, его товарищ по школьной скамье. Я позабыл вам сказать, что покойный Хризостом был хорошим стихотворцем: он сочинял вильянсики, что поются в рождественскую ночь, и священные действа к празднику тела Христова, которые разыгрывала наша деревенская молодежь, и все говорят, что были они превосходны. Когда эти два студента так неожиданно переоделись пастухами, все на селе были изумлены и никак не могли догадаться о причине столь необычного превращения. А в это время умер отец нашего Хризостома, и он остался наследником его немалого имущества, как движимого, так и недвижимого, а также большого количества крупного и мелкого скота и значительной суммы денег. Все это перешло в полное его распоряжение, и, по правде сказать, он вполне этого заслуживал, ибо был добрым и щедрым товарищем, любил хороших людей, а лицом был писаный красавец. Потом узнали, что переоделся он только потому, что решил удалиться в эти пустынные места вслед за пастушкой Марселой, о которой недавно упоминал наш товарищ, так как бедный, ныне покойный, Хризостом влюбился в нее. Теперь я вам расскажу, чтобы вы знали, кто такая эта малютка: весьма возможно, а пожалуй даже наверное, вы не услышите ничего подобного во всю свою жизнь, даже если проживете дольше, чем сарна.
— Не сарна, а Сарра, — прервал его Дон Кихот, который не мог стерпеть, что пастух так калечил слова.
— Да ведь сарна еще живучей, — возразил пастух. — Но только ежели вы, сеньор, будете придираться к каждому моему слову, так я и через год не кончу.
— Простите, друг мой, — сказал Дон Кихот, — я перебил вас, потому что между сарной и Саррой большая разница. Но вы превосходно мне ответили, что сарна еще долговечнее Сарры; продолжайте же ваш рассказ, я больше ни разу вас не прерву.
— Итак, добрый сеньор мой, — сказал пастух, — я продолжаю. В нашей деревне жил один крестьянин, еще побогаче, чем отец Хризостома, и звали его Гильермо. Помимо многих великих богатств, дал ему Бог еще и дочку, мать которой, почтеннейшая женщина во всем нашем околотке, умерла при ее рождении. Как сейчас вижу я ее лицо, светившееся с одной стороны как солнце, а с другой — как луна; а главное, была она доброй хозяйкой и любила бедных, так что мне думается, что ныне душа ее блаженствует на том свете у Господа Бога. После смерти столь доброй жены муж ее Гильермо умер с горя, и осталась его дочка, юная и богатая Марсела, на попечении у дяди, священника, имеющего бенефиций в нашем селе. Девочка росла такой хорошенькой, что все мы невольно вспоминали ее красавицу-мать, а некоторые полагали даже, что со временем она станет еще прекраснее ее. Таким-то образом, когда ей исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет, нельзя было смотреть на нее, не благословляя Бога за то, что он создал ее такой прекрасной, и большинство наших юношей были до смерти в нее влюблены. А дядя держал ее под запорами, в большой строгости; но все же молва о ее великой красоте и большом богатстве разнеслась не только по нашему селу, но и на много миль вокруг, и лучшие женихи съезжались отовсюду просить, упрашивать и приставать к дяде, чтобы он выдал ее замуж. А тот, как настоящий добрый христианин, хоть и не прочь был ее пристроить, когда она вошла в возраст, все же не хотел этого делать без ее согласия, — хотя, конечно, не потому откладывал он ее замужество, что думал о доходах и прибылях, которые приносила ему опека над ее имуществом. Верьте мне, об этом часто говорили у нас на посиделках и похваливали доброго священника. А ведь должен я вам сказать, странствующий сеньор, что у нас в деревушках обо всех болтают и кого угодно оговорят; и уж будьте уверены, как уверен и я, что ежели прихожане, особенно деревенские, хорошо отзываются о какой-нибудь духовной особе, то это значит, что она вполне того заслуживает.
— Совершенно правильно, — заметил Дон Кихот. — Продолжайте же: рассказ ваш очень хорош, и вы, добрый Педро, рассказываете его прекрасно.
— Была бы только милость Божия, это самое главное. Ну, а дальше было так: хотя дядя предлагал племяннице множество женихов, подробно перечисляя достоинства каждого из тех, кто хотел на ней жениться, и прося ее решиться и выбрать себе по вкусу одного из них, — она на все его предложения отвечала, что пока еще не желает выходить замуж, что она еще слишком молода и не считает себя способной нести бремя супружеской жизни. Отговорки ее казались справедливыми, и дядя оставил ее в покое, поджидая, чтобы она подросла и выбрала, наконец, себе супруга по собственному желанию. Ибо он заявлял, — и в этом был вполне прав — что родители не должны устраивать судьбу своих детей против их воли. И вдруг, ни с того ни с сего, нежданно-негаданно, привередливая Марсела в один прекрасный день сделалась пастушкой. Хотя ее дядя и все односельчане отговаривали ее, она не послушалась и с другими пастушками из нашей деревни отправилась в поле пасти свое собственное стадо. А когда она появилась перед всеми и все смогли, наконец, увидеть ее красоту, множество богатых юношей, идальго и поселян — ей-Богу, мне их всех и не пересчитать! — оделись так же, как Хризостом, и пошли вместе с нею скитаться, домогаясь ее милостей. Я уж вам сказал, что один из них был и покойный Хризостом, про которого рассказывали, что он не то что любил ее, а прямо боготворил. И не думайте, что если Марсела избрала свободу и привольную жизнь, не знающую никаких стеснений, так это означало или намекало на то, что честь и добродетель ее могли от этого пострадать; напротив, она так бдительно охраняет свою честь, что ни один из служащих ей и домогающихся ее любви не похвалился еще, да, говоря правду, вероятно никогда и не похвалится, что она дала ему хоть малейшую надежду на удовлетворение его желаний. Она не избегает и не уклоняется от общества и бесед пастухов, обращается с ними любезно и дружески, но как только кто-нибудь из них открывает ей свое желание — будь это даже законным и святым желанием жениться на ней, — она тотчас же отбрасывает его на расстояние выстрела из мортиры. И таким своим поведением она производит в нашей стране больше бедствий, чем чума, ибо приветливость ее и красота заставляют всех юношей, которые с ней встречаются, любить ее и служить ей; а ее презрение и бесчувственность доводят их до отчаянья, и они иначе не называют ее, как жестокой, неблагодарной и тому подобными именами, по которым можно судить о свойствах ее характера. И если бы вы здесь остались, сеньор, вы бы в один прекрасный день услышали, как наши горы и долины оглашаются жалобами отвергнутых влюбленных, которые за ней следуют. Неподалеку отсюда есть место, где растут дюжины две высоких буков, и нет ни одного из них, на гладкой коре которого не было бы вырезано и написано имя Марселы, а на некоторых деревьях над именем вырезана еще и корона, как будто влюбленный этими знаками хотел сказать, что венец всей человеческой красоты по праву принадлежит Марселе. Тут вздыхает один пастух, там жалуется другой, здесь слышатся любовные песни, а там — горестные. Один влюбленный проводит ночи напролет под дубом или у подножия скалы и, опьяненный и увлеченный мечтами, не смыкает до зари плачущих очей; другой вздыхает без перерыва и передышки и в самый нестерпимый зной летнего полдня лежит на раскаленном песке и шлет свои жалобы милосердному небу. А прекрасная Марсела, свободная и беспечная, торжествует над тем и над этим, над этими и другими. Мы все, знающие ее, ожидаем, когда придет конец ее надменности и кто будет тот счастливец, что укротит, наконец, ее ужасный нрав и насладится ее необычайной красотой. А так как все, что я вам рассказал, — сущая правда, то, думается мне, правда и то, что наш пастух сообщил о причине смерти Хризостома. Поэтому советую вам, сеньор, непременно приходите завтра на похороны: право, стоит посмотреть, ибо у Хризостома было множество друзей, а до места, где он завещал себя похоронить, отсюда меньше чем полмили.
— Конечно, пойду — ответил Дон Кихот, — и благодарю вас за удовольствие, которое вы мне доставили столь интересным рассказом.
— О, я не знаю и половины того, что случилось с возлюбленным Марселы, — ответил козопас. — Но, может быть, завтра мы встретим по дороге какого-нибудь другого пастуха, и он нам расскажет остальное. А теперь вам не мешало бы прилечь поспать в шалаше, так как ночная свежесть может повредить вашей ране, — хотя, впрочем, с тем пластырем, что я вам положил, вы можете не бояться неприятных осложнений.
Санчо Панса, который давно уже посылал к черту разглагольствования пастуха, тоже принялся упрашивать Дон Кихота лечь в шалаше Педро. Тот согласился и остаток ночи провел в мыслях о своей сеньоре Дульсинее, подражая в этом любовникам Марселы. А Санчо Панса, примостившись между Росинантом и ослом, заснул не как безнадежно влюбленный, а как человек, изрядно помятый кулаками.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.