⟨Вторая часть «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского»⟩
Глава IX
в которой рассказывается о конце и исходе удивительного боя между храбрым бискайцем и доблестным ламанчцем
В Первой части этой истории мы оставили отважного бискайца и славного Дон Кихота в ту минуту, как они замахнулись обнаженными шпагами и приготовились нанести друг другу такой яростный удар, что, не будь у них щитов, они, наверное, разрубили бы друг друга сверху донизу, вроде того как гранат разрезают на две половинки, и в этот решительный момент наша интересная история была прервана, причем автор не сообщил даже, где можно отыскать недостающее продолжение.
Это обстоятельство крайне меня огорчило, и удовольствие, испытанное при непродолжительном чтении, сменилось досадой, когда я подумал, какой трудный путь предстоит мне пройти, чтобы отыскать недостающую, весьма объемистую, как мне думалось, часть этой занимательной повести. Мне казалось немыслимым и противным всем добрым правилам, чтобы у столь доблестного рыцаря не нашлось какого-нибудь ученого мужа, который бы взял на себя описание таких невиданных подвигов. Ибо ни один из странствующих рыцарей,
Столь прославленных в народе
Тем, что приключений ищут,
не остался без своего историка; у каждого из них, как по заказу, нашелся один или два мудрых старца, которые не только описали их подвиги, но и сообщили нам самые незначительные их мысли и ребячества, как бы глубоко сокрыты они ни были. И не мог же наш доблестный рыцарь оказаться таким неудачником, чтобы у него не нашлось того, что у Платира и ему подобных было в избытке. Итак, я не мог заставить себя поверить, чтобы такая превосходная история осталась обрубленной и искалеченной, и всю вину приписывал я коварному времени, пожирающему и уничтожающему все на свете: наверное, думал я, оно или уничтожило эту историю, или скрыло ее от нас.
С другой стороны, припоминая, что среди книг Дон Кихота находились столь современные произведения, как «Средство против ревности» или «Энаресские нимфы и пастухи», я полагал, что и его история должна быть совсем недавней и что, если даже она никем не была записана, все же жители его родного села и окрестных деревень не могли о ней не помнить. Эти мысли смущали меня и усиливали мое желание узнать всю истинную правду о жизни и чудесах нашего достославного испанца Дон Кихота Ламанчского, светила и зерцала ламанчского рыцарства, первого, кто в нашу эпоху и в наши бедственные времена посвятил себя трудному делу бродячего рыцарства, мстя за обиды, помогая вдовам и защищая девиц, — под последними я подразумеваю тех, что верхом на иноходце, с кнутом в руке, разъезжали, с бременем своей девственности на плечах, с горы на гору и из долины в долину; и если только какой-нибудь бродяга или мужчина с секирой и в грубом рядне или чудовищный великан не лишал их чести, то, проблуждав восемьдесят лет, не проспавши за все это время ни единой ночи под крышей, сходили в могилу столь же непорочными, как мать, что их родила. По этим-то и многим другим соображениям я утверждаю, что наш бесстрашный Дон Кихот заслуживает вечных достопамятных похвал, да и меня не худо бы похвалить за труды и старания, потраченные на поиски окончания этой приятной истории; хоть я и уверен, что, не помоги мне небо, случай и судьба, мир был бы лишен развлечения и удовольствия, которые теперь в продолжение почти двух часов может испытать всякий, кто внимательно станет читать эту историю. А нашел я конец вот каким образом.
Забрел я однажды на улицу Алькана́ в Толедо и случайно увидел мальчика, который предлагал одному торговцу шелком купить у него старые тетради и бумаги; а так как я большой охотник до чтения и читаю даже обрывки бумаги, валяющиеся на улице, то, влекомый своей естественной склонностью, я взял одну из тетрадей, которые мальчик продавал, и увидел, что она исписана арабскими буквами. Хоть я и знаю, что это писано по-арабски, однако прочесть не умел; и вот, стал я искать какого-нибудь мориска, чтобы попросить его прочитать. Найти такого переводчика было делом не очень трудным: в Толедо нашлись бы переводчики и с других языков, получше этого и подревнее. Вскоре судьба столкнула меня с одним таким мориском; узнав, что мне нужно, и взяв из моих рук тетрадь, он раскрыл ее на середине, почитал немного и принялся смеяться. Я спросил его, чему он смеется, и он ответил, что его рассмешила одна фраза, написанная на полях, в виде примечания. Я попросил его перевести, и он, продолжая смеяться, сказал:
— Тут на полях, как я только что сказал, написано следующее: «Эта Дульсинея Тобосская, о которой столь часто упоминается в настоящей истории, по слухам, была такой мастерицей солить свинину, как ни одна женщина во всей Ламанче».
Услышав имя Дульсинеи Тобосской, я был изумлен и поражен, ибо сразу же догадался, что тетрадь эта содержит историю Дон Кихота. Побуждаемый этой мыслью, я стал просить мориска поскорей прочитать заглавие, и он, исполняя мое желание, прямо с листа перевел мне его с арабского языка на испанский; оно гласило так: «История Дон Кихота Ламанчского, написанная Сидом Аметом Бененхели, арабским историком». Мне понадобилась вся моя сдержанность, чтобы скрыть радость, охватившую меня в ту минуту, когда я услышал заглавие этой книги; и, побежав к торговцу шелком, я за полреала купил у мальчика все его бумаги и тетради. Если бы он был догадливей и смекнул, как страстно мне хочется их иметь, он бы мог запросить и взять с меня за покупку больше шести реалов. Затем вместе с мориском я удалился во дворик соборной церкви и попросил его перевести мне на испанский язык все тетради, в которых рассказывалось о Дон Кихоте, ничего не пропуская и не прибавляя; я предложил ему заплатить за это, сколько он пожелает. Он удовольствовался двумя арробами изюма и двумя фанегами пшеницы, обещав перевести хорошо, точно и в самое короткое время. Но, чтобы ускорить это дело, а также не выпускать из рук счастливую находку, я поселил мориска у себя в доме, и там в полтора месяца с небольшим он перевел всю эту историю слово в слово так, как я здесь ее передаю.
В первой тетради была картинка, на которой весьма натурально изображался бой Дон Кихота с бискайцем: противники были нарисованы в тех же позах, как рассказывается в истории, оба с высоко поднятыми шпагами, один — прикрытый своим щитом, другой — подушкой; мул бискайца был изображен, как живой, так что на расстоянии выстрела из арбалета было видно, что он прокатный; под фигурой бискайца стояла подпись: Дон Санчо де Аспейтия — таково, без всяких сомнений, было его имя, — а у ног Росинанта другая, гласившая: Дон Кихот. Росинант был нарисован замечательно: длинный, вытянутый, худой, тощий, с выдающимся хребтом, словом — кожа да кости, так что сразу же становилось понятным, что имя «Росинант» было дано ему кстати и по заслугам. Рядом с ним стоял Санчо Панса, держа его за уздечку, и под ним полоска с надписью: Санчо Санкас; судя по картинке, у него был большой живот, короткий торс и длинные ноги, и потому, вероятно, его и прозвали Панса и Санкас — прозвища, которые неоднократно встречаются в этой истории. Можно было бы отметить еще и другие подробности, но все они маловажны и в изложении правдивых событий повести занимают незначительное место; а никакая повесть не плоха, если она правдива.
Единственное возражение, которое можно сделать против ее достоверности, заключается в том, что написана она арабом, а племя это от природы весьма склонно ко лжи; однако арабы — наши заклятые враги, и скорее можно предположить, что автор что-либо пропустил, чем прибавил. Таково, по крайней мере, мое мнение; ибо там, где автор мог бы и должен был бы дать своему перу свободу восхвалять нашего доблестного рыцаря, он как будто нарочно хранит молчание. Разве это не дурной поступок и не злостное намерение, если принять во внимание, что историки обязаны и должны быть точными, правдивыми и беспристрастными, и ни расчет, ни страх, ни вражда, ни дружба не должны сводить их с прямого пути истины, чьей матерью является история — эта соперница времени, сокровищница наших деяний, свидетельница прошлого, пример и поучение для настоящего, предупреждение для будущего? И я знаю, что в этой истории вы найдете все, что обычно ищут в самых занимательных повестях; а ежели окажутся в ней какие-нибудь недочеты, то виной этому, я уверен, не самый сюжет, а неумелость собаки-автора. Итак, вторая часть истории в переводе начинается следующим образом.
Когда наши отважные и разгневанные противники замахнулись в воздухе своими острыми мечами, можно было подумать, что они грозят небу, земле и самому аду: столько отваги и решимости было в их позе. Первым обрушил свой удар вспыльчивый бискаец, и сделал он это с такой силой и бешенством, что, не повернись у него шпага в руке, этот один удар положил бы конец не только их жестокому поединку, но и всем вообще приключениям нашего рыцаря. Однако благостная судьба, хранившая Дон Кихота для дальнейших великих дел, повернула шпагу в руке его противника, так что удар пришелся ему по левому плечу и не причинил большого урона: только со всего этого бока были сорваны доспехи, попутно отрублена часть шлема и срезана половина уха; все это с ужасающим грохотом свалилось на землю, и наш рыцарь остался в весьма печальном состоянии.
Господи Боже мой, найдется ли такой человек, который мог бы достойным образом изобразить ярость, исполнившую сердце нашего ламанчца, когда он увидел, как его отделали! Я же скажу только, что Дон Кихот снова привстал на стременах, еще сильнее сжал обеими руками меч и с таким бешенством ударил бискайца по подушке и по голове, что противнику, несмотря на его сильное прикрытие, показалось, что на него рухнула целая гора; из носа, рта и ушей полилась у него кровь, он зашатался и наверное бы свалился наземь, если бы не обхватил своего мула за шею. Несмотря все же на это, ноги его выскользнули из стремян, руки повисли, а мул, перепуганный ужасным ударом, помчался по полю и, брыкаясь, сбросил наконец своего хозяина на землю.
Дон Кихот глядел на это с большим спокойствием, а когда бискаец свалился, он спрыгнул с лошади, легко подбежал к нему и, поднеся острие своей шпаги к самым его глазам, повелел ему сдаться, грозя в противном случае отрубить ему голову. Бискаец был так оглушен, что не мог вымолвить слова, и, наверное, пришлось бы ему худо (так Дон Кихот был ослеплен гневом!), если бы дамы из кареты, следившие с трепетом за поединком, не подошли к нашему рыцарю и не стали с большой настойчивостью просить оказать им милость, даровав жизнь их слуге. На что Дон Кихот с большой важностью и достоинством ответил:
— Конечно, прекрасные дамы, я с большим удовольствием исполню вашу просьбу; но я ставлю одно условие: этот рыцарь должен обещать мне, что он отправится в село, называемое Тобосо, предстанет от моего имени пред несравненной доньей Дульсинеей, а уж она распорядится им, как на то будет ее добрая воля.
Перепуганные и огорченные дамы, не разобрав толком, о чем он их просит, и даже не расспросив, кто такая эта Дульсинея, обещали, что их оруженосец в точности исполнит его приказание.
— Веря вашему слову, — сказал Дон Кихот, — я больше не причиню ему зла, хоть он и весьма этого заслуживает.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.