Глава VIII
о славной победе, одержанной доблестным Дон Кихотом в ужасном и доселе неслыханном приключении с ветряными мельницами, так же как и о других событиях, достойных приятного упоминания
Тут они увидели тридцать или сорок ветряных мельниц, стоявших среди поля; заметив их, Дон Кихот сказал своему оруженосцу:
— Добрая судьба руководит нашими делами лучше, чем мы могли бы этого желать. Посмотри вон в ту сторону, друг Санчо Панса, видишь там тридцать, а то и больше свирепейших великанов? Сейчас я вступлю с ними в бой и перебью их всех до единого: эта добыча послужит началом нашего богатства; ибо такой бой праведен, и самому Богу угодно, чтобы сие злое семя было стерто с лица земли.
— Какие такие великаны? — спросил Санчо Панса.
— Да вот те, что перед тобой, — ответил Дон Кихот. — Видишь, какие у них огромные руки? У некоторых они длиной почти в две мили.
— Поверьте, ваша милость, то, что там виднеется, — вовсе не великаны, а ветряные мельницы, а то, что вы принимаете за руки, — это крылья, которые кружатся от ветра и вращают жернова.
— Сразу видно, — ответил Дон Кихот, — что в деле приключений ты еще новичок: это — великаны; и если тебе страшно, так отойди в сторону и читай молитвы, а я тем временем вступлю с ними в жестокий, неравный бой.
С этими словами он вонзил шпоры в бока Росинанта, не обращая внимания на крики Санчо, который уверял его, что, вне всякого сомнения, он нападает не на великанов, а на ветряные мельницы. Дон Кихот, будучи твердо убежден в том, что перед ним великаны, не слышал криков своего оруженосца Санчо и не узнавал мельниц, хоть и были они совсем поблизости. Он мчался вперед, громко восклицая:
— Не бегите, малодушные и подлые созданья, ибо лишь один рыцарь нападает на вас всех!
В эту минуту поднялся легкий ветер, и огромные крылья начали вращаться. Заметив это, Дон Кихот продолжал:
— Если бы у вас было больше рук, чем у самого гиганта Бриарея, и вы бы замахали ими, от расплаты вам все равно не уйти.
Сказав это и поручив свою душу своей даме Дульсинее с просьбою помочь ему в опасную минуту, он, прикрывшись щитом, с копьем наперевес, пустил Росинанта в галоп, ринулся на ближайшую к нему мельницу и вонзил копье в ее крыло. В эту минуту сильный порыв ветра повернул крыло, и оно, разломав в щепки копье, потащило за собой и коня и всадника, которые прежалким образом отлетели на большое расстояние. Санчо во всю прыть своего осла поскакал на помощь своему господину и, подъехав, убедился, что тот не в силах шевельнуться: с такой силой они вместе с Росинантом грохнулись оземь.
— Господи помилуй! — воскликнул Санчо. — Не говорил ли я вам, ваша милость, чтобы вы были осторожнее и что это — ветряные мельницы? Ведь только тому это не ясно, у кого самого мельница в голове.
— Замолчи, друг Санчо, — ответил Дон Кихот. — Дела военные больше всех иных подвержены превратностям судьбы; тем более, что, мне думается, — да, наверное, так оно и есть на деле! — этот мудрец Фрестон, который похитил у меня книги и комнату, превратил и великанов в мельницы, чтобы лишить меня славы победы: так сильна его вражда ко мне. Но рано или поздно его злые чары рассеются мощью моего меча.
— Все в воле Божьей, — отвечал Санчо.
Затем он помог ему подняться и снова сесть на Росинанта, у которого почти были вывихнуты обе передние ноги.
Беседуя об этом приключении, они поехали по дороге к Пуэрто Ла́писе, ибо, по предположениям Дон Кихота, там ждало их множество различных приключений, так как место это очень проезжее. Одно только его печалило — это потеря копья; поделившись своим горем с Санчо, он сказал:
— Я читал, мне помнится, об одном испанском рыцаре по имени Диего Перес де Варгас, у которого во время сражения сломался меч. Тогда он отломал от дуба тяжелый сук, а не то и прямо кусок ствола, и этой дубиной совершил столько подвигов в этот день и перебил столько мавров, что прозвали его Дубинка, и с того времени и он и все его потомки именуются Варгас — Дубинка. Говорю я тебе это к тому, что я тоже с первого же дуба, который нам попадется по дороге, отломаю себе сук — точь-в-точь такой, какой был у Варгаса, — и с этим суком в руках надеюсь и собираюсь совершить такие великие подвиги, что ты будешь благодарить судьбу за то, что она удостоила тебя чести быть участником и свидетелем этих дел, которые впоследствии будут казаться невероятными.
— Все в руце Божией, — отвечал Санчо, — я всему верю, что ваша милость рассказывает. Только сядьте попрямее, а то вы как будто совсем съехали набок: должно быть, при падении вы здорово ушиблись.
— Да, это правда, — сказал Дон Кихот, — и если я не жалуюсь на боль, то только потому, что странствующим рыцарям не надлежит жаловаться на раны, хотя бы у них вываливались кишки.
— Ну, раз так, мне нечего возразить, — ответил Санчо. — Но одному Богу известно, как бы я обрадовался, если бы ваша милость стала жаловаться, когда у нее что болит. Что касается меня, то я заору от самой пустячной боли, если только правило не жаловаться не относится также и к оруженосцам странствующих рыцарей.
Дон Кихот не мог не посмеяться простодушию своего оруженосца и ответил, что Санчо разрешается стонать, как и когда ему вздумается, с причиной или без причины, ибо до сих пор он никогда не встречал в рыцарских книгах указаний на противное. Санчо заметил, что пора бы и закусить. Дон Кихот ответил, что ему пока не хочется, а что Санчо может есть, когда ему заблагорассудится. С разрешения своего господина Санчо устроился на своем осле поудобнее и, вытащив из сумки заготовленные им припасы, стал закусывать, продолжая медленно ехать позади Дон Кихота; от времени до времени он прикладывался к своему бурдюку с таким удовольствием, что ему позавидовал бы любой разудалый трактирщик в Ма́лаге. Так, трясясь шажком и попивая маленькими глотками вино, он и думать забыл обо всех обещаниях, которые надавал ему Дон Кихот, и казалось ему, что странствовать в поисках приключений, хотя бы и опасных, вовсе не труд, а одно удовольствие.
Наконец, когда наступила ночь, наши путники улеглись под деревьями, и Дон Кихот, отломав сухую ветку, которая могла кое-как заменить ему копье, прикрепил к ней железный наконечник, снятый со сломанного копья. Всю эту ночь он не сомкнул глаз, думая о своей даме Дульсинее, чтобы ничем не отличаться от рыцарей, о которых он читал в романах: сколько ночей проводили они без сна в лесах и пустынях, погруженные в воспоминания о своих дамах! Совсем иначе провел ночь Санчо: желудок его был полон, и совсем не цикорной водой, поэтому он как мертвый проспал до утра; и если бы Дон Кихот не разбудил его, то он бы не проснулся ни от лучей солнца, ударявших ему прямо в лицо, ни от пения множества птиц, радостно приветствовавших наступление нового дня. А поднявшись, он первым делом приложился к бурдюку и, заметив, что уж нет в нем той округлости, какая была вчера вечером, опечалился сердцем, так как ему казалось, что эту убыль не скоро удастся восполнить. Дон Кихот не пожелал завтракать, ибо, как мы уже сказали, он питался одними сладостными воспоминаниями. Поехали они дальше по дороге к Пуэрто Ла́писе и часам к трем дня были уже в виду этого ущелья. Завидев его, Дон Кихот сказал:
— Здесь, братец Санчо Панса, мы сможем по самые локти запустить руки в то, что зовется приключениями. Но имей в виду: в какие бы величайшие опасности на свете я ни попал, ты не должен хвататься за меч, чтобы защищать меня, разве только ты увидишь, что враги, напавшие на меня, — чернь, жалкий сброд: лишь в таком случае ты можешь оказать мне помощь. Если же это будут рыцари, то по законам рыцарства никоим образом не подобает и не разрешается тебе помогать мне, пока ты сам еще не посвящен в рыцари.
— Можете быть вполне спокойны сеньор, — ответил Санчо, — в этом деле я не стану с вами спорить, тем более, что по натуре своей я человек мирный и не люблю лезть в драки и потасовки. Но скажу по совести: если придется мне защищать собственную шкуру, то уж тогда я не посмотрю ни на какие рыцарские законы, ибо и божеские и человеческие законы разрешают обороняться от обидчиков.
— Это самое и я говорю, — ответил Дон Кихот. — Помни только, что, если тебе захочется защитить меня от рыцарей, ты должен обуздать свой естественный порыв.
— Обещаю вам это, — сказал Санчо. — Буду соблюдать эту заповедь так же свято, как воскресный день.
Разговаривая таким образом, повстречали они по дороге двух монахов ордена св. Бенедикта, ехавших на таких громадных мулах, что их можно было бы принять за верблюдов. Монахи были в дорожных очках и под зонтиками, а за ними следовала карета, окруженная четырьмя или пятью верховыми и двумя погонщиками, шедшими пешком. Как выяснилось впоследствии, в карете ехала одна дама из Бискайи, направлявшаяся в Севилью, где находился ее муж, который с весьма почетным назначением должен был отплыть в Америку. Монахи, хоть и ехали по той же дороге, что и дама, но путешествовали сами по себе. Не успел Дон Кихот их увидеть, как сказал своему оруженосцу:
— Или я заблуждаюсь, или нам предстоит такое замечательное приключение, какого еще никто не видал, ибо черные фигуры, что там виднеются, несомненно — волшебники, которые похитили какую-то принцессу и увозят ее в карете. Я должен напрячь все свои силы, чтобы расстроить это злое дело.
— Да это будет еще похуже ветряных мельниц, — ответил Санчо. — Разве вы не видите, сеньор, что перед вами монахи-бенедиктинцы, а в карете едут, должно быть, какие-нибудь путешественники? Послушайте меня и подумайте хорошенько, что вы делаете, не то вас опять нечистый попутает.
— Я уже говорил тебе, Санчо, — ответил Дон Кихот, — что ты мало смыслишь в деле приключений: я ясно вижу истину, и ты сейчас в этом убедишься.
С этими словами он выехал вперед, остановился посреди дороги, по которой должны были проехать монахи, и, когда те приблизились на такое расстояние, что, по его расчету, могли услышать его слова, закричал громким голосом:
— О вы, злобные исчадия ада, освободите немедленно благородных принцесс, которых вы насильно увозите в карете, не то — приготовьтесь принять скорую смерть, как достойную кару за ваши злодейства.
Монахи придержали за уздечку мулов и остановились, пораженные как видом Дон Кихота, так и речами его, на которые они так ответили:
— Сеньор рыцарь, мы вовсе не злобные исчадия ада, а монахи ордена св. Бенедикта; мы путешествуем по своим делам и ничего не знаем о том, едут или нет похищенные принцессы в этой карете.
— Сладкими речами вы меня не проведете: знаю я вас, подлых лжецов, — ответил Дон Кихот.
И, не дожидаясь ответа, он пришпорил Росинанта и, опустив копье, с такой яростной отвагой напал на первого монаха, что, если бы тот сам не бросился на землю, он бы его, наверное, вышиб из седла и опасно ранил, а не то, пожалуй, и вовсе убил. Второй монах, видя, как обращаются с его спутником, всадил пятки в бока своего доброго мула и быстрее ветра помчался по полю.
Санчо, заметив, что монах лежит на земле, легко соскочил с осла и, подбежав к нему, стал снимать с него платье. Тут подошли двое слуг, сопровождавших монахов, и спросили Санчо, почему он его раздевает. Тот им ответил, что трофеи по закону принадлежат ему, ибо его господин Дон Кихот завоевал их в бою. Слуги, не понимавшие шуток и ничего не смыслившие ни в трофеях, ни в битвах, заметив, что Дон Кихот отъехал в сторону и вступил в разговор с путешественницей в карете, набросились на Санчо, повалили его на землю, повыщипали ему бороду и исколотили так, что у того сперло дух и отнялись все чувства. Тем временем перепуганный и перетрусивший монах, не теряя ни минуты сел на мула и, бледный как смерть, погнал своего скакуна в поле, где на приличном расстоянии поджидал его спутник, недоумевавший, чем кончится вся эта тревога; затем, не дождавшись конца этой истории, они оба поехали дальше, крестясь с таким трепетом, как будто по пятам за ними гнался сам дьявол.
А Дон Кихот, как мы уже сказали, принялся беседовать с дамой в карете:
— Ваша красота, моя сеньора, — говорил он, — вольна теперь располагать собой, как ей заблагорассудится, ибо наглость ваших похитителей уже повержена в прах мощью моей руки; и, чтобы вас не печалило незнание имени вашего спасителя, я скажу вам, что зовут меня Дон Кихот Ламанчский: я странствующий рыцарь, плененный несравненной и прекрасной доньей Дульсинеей Тобосской. И в награду за услугу, которую я только что вам оказал, я прошу у вас только одного: поезжайте в Тобосо, предстаньте от моего имени перед лицом моей дамы и скажите ей, что я даровал вам свободу.
Один из конюхов, сопровождавших карету, родом бискаец, услышал речь Дон Кихота и, видя, что тот не желает пропустить карету и требует, чтобы все они немедленно повернули назад и отправились в Тобосо, подошел к нему и, схватив его за копье, на плохом испанском и еще худшем бискайском языке заговорил следующим образом:
— Ходи себе, рыцарь, ходи к черту! Клянусь Господом Создателем, пусти карету, не то твоя голова долой, не будь я бискаец!
Дон Кихот отлично его понял и с большим достоинством ответил:
— Жалкое созданье! Если бы ты был не холопом, а рыцарем, я бы тебя проучил за дерзость и нахальство.
Бискаец ответил:
— Как не рыцарь? Клянусь Бога, ты врешь, как христианин! Бросай копье, бери в руки шпага; увидишь, как твоя вода в кошке поплавает! Я бискайская земля, идальго, на море, идальго, ко всем чертям! Коли нет говоришь, врешь совсем!
— Сейчас вы это увидите, как сказал Аграхес, — ответил Дон Кихот.
И, швырнув копье на землю, он выхватил шпагу, прикрылся щитом и напал на бискайца с твердым намерением его убить. Увидав это, бискаец хотел было спешиться, — так как мул его был наемный и он не очень-то ему доверял, — однако ему это не удалось, и он только успел обнажить свою шпагу. К счастью для него, карета стояла совсем рядом, и ему не трудно было вытащить из нее подушку, которая заменила ему щит. И вот, наши противники стали друг против друга, как два смертельных врага. Присутствующие пытались их помирить, но не тут-то было: бискаец кричал на своем ломаном языке, что, если ему помешают драться, он прикончит и свою госпожу и всех, кто вздумает вмешаться. Дама, сидевшая в карете, пораженная и испуганная этой сценой, велела кучеру отъехать немного в сторону и стала издали наблюдать за яростным боем. В эту минуту бискаец поверх щита Дон Кихота нанес ему такой удар по плечу, что, не помешай щит, он бы, наверное, рассек нашего рыцаря по самый пояс. Дон Кихот, оглушенный свирепым ударом, громко вскричал:
— О Дульсинея, госпожа моего сердца и цвет красоты, помогите вашему рыцарю, который вступает в отчаянный бой, чтобы воздать должное вашим добродетелям!
Сказать это, схватить меч, прикрыться щитом и наброситься на бискайца было для Дон Кихота делом одного мгновения: он решил рискнуть всем и закончить поединок одним ударом. По решительному виду своего противника бискаец догадался о его отважном намерении и поклялся не менее храбро выдержать нападение; плотно прикрывшись подушкой, он поджидал врага, стоя на месте, тем более, что ему никак нельзя было повернуть своего мула ни вправо, ни влево: животное не могло сделать шага — до того оно было изнурено и непривычно к подобного рода потехам. Итак, повторяем, Дон Кихот наступал на хитрого бискайца, подняв меч и приготовившись разрубить его пополам, а бискаец поджидал его, выставив подушку и тоже высоко подняв шпагу, меж тем как зрители, в страхе затаив дыхание, ждали, когда, наконец, опустятся эти грозно повисшие в воздухе мечи. Дама в карете и ее служанка творили молитвы и приносили разные обеты всем угодникам и святым обителям Испании, лишь бы только Господь Бог избавил их и конюха от этой страшной опасности. Но все горе в том, что на этом самом месте автор нашей истории прерывает описание битвы, оправдываясь тем обстоятельством, что ему не удалось раздобыть никаких других сведений о деяниях Дон Кихота, кроме вышеизложенных. Однако второй автор этого труда отказался поверить, чтобы такую любопытную историю могла поглотить бездна забвения и чтобы ламанчские умы были столь мало любознательны и не хранили в своих архивах и библиотеках каких-либо рукописей, относящихся к этому знаменитому рыцарю. Уверенный в этом, он не терял надежды отыскать окончание нашей занимательной повести; и действительно, с помощью милостивого Неба, он его нашел, а каким образом — об этом будет рассказано во Второй части.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.