Глава VII
о втором выезде доброго рыцаря Дон Кихота Ламанчского
В эту самую минуту они услышали голос Дон Кихота:
— Сюда, сюда, отважные рыцари! — кричал он. — Пришло время показать силу ваших могучих рук: эти придворные рыцари хотят присвоить себе победу на турнире.
Пришлось нашим друзьям бежать на крик и шум, бросив оставшиеся книги без просмотра. Некоторые полагают, что «Карлиада» и «Лев Испании» вместе с «Деяниями императора» дона Луиса де Авилы, наверное, тоже подлежавшие пощаде, без суда и следствия попали в огонь, хотя возможно, что, если бы священник их увидел, он не изрек бы им столь сурового приговора.
Войдя в спальню, они увидели, что Дон Кихот уже поднялся с постели, кричит, бушует и наотмашь рубит и колет во все стороны, такой бодрый, что как будто бы вовсе и не спал перед тем. Его обхватили и насильно уложили в постель, после чего он, несколько успокоившись, обратился к священнику с такой речью:
— Поистине, сеньор архиепископ Турпин, великий позор для тех, кого мы именуем двенадцатью пэрами, что они, так-таки ни слова не говоря, позволяют придворным рыцарям присвоить себе победу на этом турнире; между тем как в течение трех дней все победы были одержаны нами, странствующими рыцарями!
— Успокойтесь, ваша милость, сеньор, — отвечал священник, — Бог даст, завтра все переменится, и то, что сегодня мы потеряли, завтра вернем с избытком. А пока пусть ваша милость подумает о своем здоровье, так как мне кажется, что вы, если и не ранены, то, уж наверное, крайне утомлены.
— Нет, я не ранен, — ответил Дон Кихот, — но действительно порядком избит и помят: этот незаконнорожденный, дон Рольдан, избил меня стволом дуба; а все из зависти: ведь он видит, что я единственный его соперник в рыцарских делах. Но не зовите меня больше Рейнальдо Монтальбанским, если, поднявшись с этого ложа, я не отплачу ему, как бы он там ни был очарован. А пока принесите мне позавтракать, потому что я сейчас больше всего нуждаюсь в подкреплении, а отомстить ему — это уж мое дело.
Так они и сделали: принесли ему поесть, после чего он снова заснул, а они еще раз подивились его безумию.
В ту же ночь экономка сожгла все книги, бывшие во дворе и в доме, и, наверное, в числе их сгорели и такие, которые заслуживали вечного хранения в архивах. Но такова была воля судьбы, — просмотр был проделан небрежно, и, таким образом, на участи книг оправдалась пословица: из-за грешников нередко терпят и праведники.
В качестве первого лекарства от недуга своего приятеля священник и цирюльник придумали заложить и замуровать вход в библиотеку, так, чтобы, встав, он не мог их отыскать (они надеялись, что, устранив причину, они уничтожат и следствия). Решено было сказать Дон Кихоту, что какой-то волшебник похитил комнату вместе с книгами и всем прочим. Все это было исполнено с большой поспешностью. Два дня спустя Дон Кихот встал и первым делом отправился посмотреть на свои книги. Не находя помещения, где они раньше стояли, он бродил по дому и шарил по всем комнатам: подходил к тому месту, где прежде была дверь, ощупывал его руками, смотрел направо, налево, и все это — не говоря ни слова; наконец, после долгих поисков спросил экономку, с какой стороны находится его библиотека. А та, заранее подученная, как отвечать, сказала:
— Библиотека? Что это вы такое ищете, ваша милость? Никакой библиотеки, никаких книг нет: сам дьявол все это унес.
— И не дьявол вовсе, — возразила племянница, — а волшебник: прилетел он однажды ночью на облаке, после того как ваша милость отсюда уехали и, спрыгнув с дракона, на котором сидел верхом, вошел в библиотеку, и уж не знаю, что он там делал, но только спустя некоторое время он вылетел сквозь крышу, а дом весь наполнился дымом. А когда мы решились посмотреть, что он натворил, то уж не было ни книг, ни комнаты. Одно только мы обе отлично помним: когда этот злой старик улетел, он крикнул громким голосом, что из тайной вражды к хозяину книг и комнаты он причинил ему большой урон и что мы впоследствии увидим — какой. Он еще прибавил, что зовут его мудрый Муньятон.
— Не Муньятон, а Фрестон, — перебил Дон Кихот.
— Уж я не знаю, — отвечала экономка, — как его зовут: Фрестон или Фритон, помню только, что его имя кончалось на тон.
— Так оно и есть, — сказал Дон Кихот, — это один мудрый волшебник, заклятый мой враг; он меня ненавидит, ибо с помощью своих магических книг и колдовства он узнал, что наступит время и я сражусь на поединке с рыцарем, которому он благоволит, и что мне суждено его победить, несмотря на все его усилия: вот почему он и старается всячески чинить мне помехи. Но я заявляю, что не избежать ему того, что определено самим небом.
— Да кто ж в этом сомневается? — сказала племянница. — Но, ваша милость, сеньор дядя, кто велит вам лезть во все эти драки? Не лучше ль сидеть спокойно дома, чем бродить по свету в поисках птичьего молока? Ведь вы знаете: бывает, собираешься обстричь овцу, смотришь — тебя самого обстригли.
— Ах, племянница, — воскликнул Дон Кихот, — плохо же ты это дело понимаешь! Да прежде чем меня обстригут, я сам выщиплю и вырву бороды у всех, кто только посмеет тронуть кончик одного моего волоса.
Женщины решили, что лучше ему не возражать, чтобы не разжигать его гнева.
После этого разговора Дон Кихот целых две недели сидел спокойно дома, ничем не обнаруживая желания продолжать свои прежние сумасбродства. В течение этого времени он не раз вел забавные беседы с двумя своими приятелями — священником и цирюльником — насчет того, что мир ни в чем так не нуждается, как в странствующих рыцарях, и что в его лице странствующее рыцарство должно воскреснуть. Иногда священник возражал ему, а иногда соглашался, ибо без этой уловки нечего было и думать о том, чтобы указать ему его заблуждение.
В то же самое время Дон Кихот начал подговаривать одного крестьянина, своего соседа, человека доброго (если только можно дать такое название тому, у кого своего добра не очень-то много), но без царя в голове. В конце концов он до того его убедил, столько наговорил и наобещал, что бедный крестьянин согласился отправиться вместе с ним в качестве его оруженосца. Между прочим, наш рыцарь советовал ему долго не раздумывать и немедленно пуститься в странствия, потому что с ним легко может случиться такое приключение, что он и ахнуть не успеет, как завоюет какой-нибудь остров, который он потом отдаст ему в пожизненное управление. Под влиянием таких обещаний Санчо Панса (так звали крестьянина) бросил жену и детей и поступил к своему соседу в оруженосцы.
Затем Дон Кихот принялся раздобывать деньги: одно он продал, другое заложил с большим для себя убытком и таким способом собрал порядочную сумму. Кроме того, он взял напрокат у одного из своих приятелей круглый щит, починил, как только мог, разбитый шлем и предупредил своего оруженосца Санчо, что в такой-то день и час он намерен выступить в путь, а уж тот сам должен был позаботиться о своем снаряжении. Особенно Дон Кихот настаивал на том, чтобы Санчо не забыл захватить дорожную сумку. Тот обещал не забыть и сказал, что заодно захватит своего превосходного осла, так как сам он к пешему хождению не очень-то приспособлен. Это обстоятельство немного смутило Дон Кихота, и он старался припомнить, бывали ли когда-нибудь у странствующих рыцарей оруженосцы, разъезжавшие верхом на ослах, но так ни одного и не припомнил. Однако он на это согласился в уверенности, что при первом же удобном случае, при первой же встрече с каким-нибудь неучтивым рыцарем, он отнимет у него коня и отдаст это более почтенное животное своему оруженосцу. Наконец, он запасся рубашками и всем, чем только мог, согласно советам, полученным от хозяина гостиницы. Когда все было готово и налажено, однажды ночью оба они, никем не замеченные, выехали из деревни, причем Санчо не попрощался даже с женой и детьми, а Дон Кихот — со своей экономкой и племянницей. Ехали они всю ночь, так что, когда рассвело, им больше нечего было бояться, что их отыщут, хотя бы и вздумали искать.
Санчо Панса, нагруженный сумкой и бурдюком, восседал на своем осле, подобно некоему патриарху; очень ему хотелось поскорее стать губернатором обещанного острова. Дон Кихот случайно повернул на ту самую дорогу, по которой он ехал в первый раз, именно на Монтьельскую равнину, только теперь ехать ему было приятнее, так как час был еще ранний и косые лучи солнца его не беспокоили. Тут Санчо Панса сказал своему господину:
— Смотрите же, ваша милость, сеньор странствующий рыцарь, не забудьте вашего обещания насчет острова: какой бы громадный он ни был, я уж с ним управлюсь.
На что Дон Кихот отвечал:
— Следует тебе знать, друг мой Санчо Панса, что в старину среди странствующих рыцарей был весьма распространен обычай назначать своих оруженосцев губернаторами островов или королевств, ими завоеванных, и я твердо решил восстановить это превосходное обыкновение. Более того, я собираюсь пойти еще дальше: мои предшественники иногда, или вернее почти всегда, ждали, пока оруженосцы их состарятся и изнемогут от службы, и тогда, после многих тяжких дней и еще более тяжких ночей, жаловали им титул графа или, в лучшем случае, маркиза какой-нибудь долины или провинции, в сущности довольно ничтожной; я же — если только мы оба останемся в живых — возможно, что дней через шесть завоюю такое королевство, которому подчинены будут несколько других, и то из них, которое больше подойдет, я отдам тебе, сделав тебя королем. И не думай, что я преувеличиваю: со странствующими рыцарями случаются такие истории и события, каких никто и не видел и не воображал, так что я без всяких затруднений смогу подарить тебе еще и больше того, что обещаю.
— Таким манером, — ответил Санчо, — ежели, как ваша милость говорит, я чудесным образом сделаюсь королем, так моя супружница Хуана Гутьеррес будет, следовательно, королевой, а детки мои инфантами?
— Да кто же в этом сомневается? — ответил Дон Кихот.
— Я в этом сомневаюсь, — ответил Санчо Панса, — потому что, если бы даже по воле Божьей короны сыпались на землю дождем, то и тогда бы, думается мне, ни одна из них не пришлась по мерке Мари-Гутьеррес. Да она, сеньор, как королева, двух грошей не стоит; графство — это бы, пожалуй, ей еще подошло, да и то лишь с Божьей помощью.
— Ну, положись в этом на Господа Бога, Санчо, — ответил Дон Кихот: — он даст ей то, что ей больше подходит; а сам не унижай своего духа и не вздумай удовлетвориться меньше чем губернаторством.
— И не подумаю, сеньор мой, — ответил Санчо, — особенно, когда у меня такой могущественный господин, как ваша милость: уж вы, наверное, подарите мне то, что мне придется и по плечу и по вкусу.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.