Глава VI
о великом и потешном обследовании, которому священник и цирюльник подвергли библиотеку нашего хитроумного идальго
А тот все еще спал. Священник попросил у племянницы ключи от комнаты, в которой стояли книги — виновники столь великого зла, и она с большой готовностью ему их вручила. Все вошли в сопровождении экономки и увидели более ста больших томов в отличных переплетах и много других поменьше. И, как только экономка увидела их, она с большой поспешностью выбежала из комнаты и вскоре вернулась с чашкой святой воды и кропилом.
— Возьмите-ка это, сеньор лиценциат, — сказала она, — и окропите комнату, а то еще явится один из волшебников, которыми переполнены эти книги, и очарует нас в отместку за то, что мы собираемся посрамить всю его братию и сжить их всех со света.
Простота экономки заставила лиценциата рассмеяться, и он попросил цирюльника передавать ему книги одну за другой, чтобы выяснить, о чем в них говорится: ведь могло случиться, что некоторые из них и не заслуживали казни огнем.
— Нет, нет, — воскликнула племянница, — ни одна из них не стоит помилования: все они повинны в нашей беде. Лучше всего выбросим их через окно во двор, сложим в кучу и подожжем или же отнесем на скотный двор и там устроим из них костер; этак дым нас не будет беспокоить.
То же говорила и экономка: вот до чего жаждали они гибели этих неповинных младенцев. Но священник не согласился с ними и пожелал сначала прочесть хотя бы заглавия книг. Первою, которую маэсе Николас ему вручил, оказалась история Амадиса Галльского в четырех частях. Священник сказал:
— Я вижу в этом перст судьбы, ибо я слышал, что это — первый рыцарский роман, отпечатанный в Испании, и что от него ведут свое начало и происхождение все остальные. Посему я полагаю, что мы должны его без всякой жалости осудить на сожжение, как главу всей этой зловредной секты.
— Нет, сеньор, — возразил цирюльник, — а я слышал, что этот роман — лучшее произведение из всех, которые когда-либо были написаны в этом роде, и потому он, как исключение, заслуживает пощады.
— Да, вы правы, — ответил священник, — примем это во внимание и временно даруем ему жизнь. Ну, а теперь посмотрим, что́ стоит с ним рядом.
— «Подвиги Эспландиана», законного сына Амадиса Галльского, — сказал цирюльник.
— Ну, по правде говоря, — промолвил священник, — заслуги отца не спасают сына. Возьмите-ка его, сеньора экономка, откройте окошко и выбросьте его во двор: он послужит основанием готовящемуся костру.
Экономка повиновалась с величайшим удовольствием, и добрый «Эспландиан» полетел во двор, чтобы там с большим терпением дожидаться грозившего ему сожжения.
— Ну, дальше, — сказал священник.
— Следующий за ним, — продолжал цирюльник, — «Амадис Греческий», и мне кажется, что все книги на этой полке из племени Амадиса.
— Ну, так пусть себе отправляются во двор, — ответил священник. — Мне до того хочется сжечь королеву Пинтикинестру, пастушка Даринеля с его эклогами и всю чертовски напыщенную галиматью этого автора, что, если бы мой отец, произведший меня на свет, принял образ странствующего рыцаря, я бы и его сжег вместе с ними.
— И я того же мнения, — ответил цирюльник.
— И я, — подхватила племянница.
— Ну, раз так, — сказала экономка, — так во двор их всех.
Ее нагрузили этими многочисленными томами, и она, не спускаясь даже по лестнице, выбросила их прямо из окна.
— А это что за бочка? — спросил священник.
— Это, — ответил цирюльник, — «Дон Оливанте де Лаура».
— Этот роман принадлежит перу автора «Цветочного сада», — сказал священник, — и поистине я затрудняюсь сказать, которое из этих двух произведений более правдиво или, вернее сказать, менее лживо. Одно могу заявить: эта книга тоже отправится во двор, как сочинение сумасбродное и наглое.
— Далее идет «Флорисмарте Гирканский», — продолжал цирюльник.
— А, вот вы где, сеньор Флорисмарте! — воскликнул священник. — Честное слово, он тоже полетит во двор, несмотря на свое странное рождение и удивительные приключения: его сухой и тяжелый стиль ничего другого не заслуживает. Во двор его, сеньора экономка, да и этого заодно.
— С удовольствием, сеньор, — отвечала экономка, с великой радостью исполнявшая все, что ей приказывали.
— А вот «Рыцарь Платир», — сказал цирюльник. — Это — старая книга, и ничего в ней нет такого, что заслуживало бы помилования. Пусть себе отправляется вместе с прочими, без возражений.
И это было исполнено. Затем они раскрыли следующую книгу и прочли заглавие: «Рыцарь Креста».
— Ради святого заглавия этой книги можно было бы простить невежество ее автора. Однако недаром говорится: «за крестом-то чертяки и водятся». В огонь его.
Цирюльник взял другую книгу и сказал:
— Это «Зерцало Рыцарства».
— Знаю я его милость, — ответил священник. — Там разгуливают сеньор Рейнальдо Монтальбанский со своими друзьями и приятелями, вороватыми побольше самого Кака, и двенадцать пэров Франции с их правдивым историком Турпином. Поистине я бы осудил их всего лишь на бессрочную ссылку, ибо ими воспользовался в своем произведении знаменитый Маттео Боярдо, от которого христианский поэт Людовико Ариосто заимствовал ткань своей поэмы. Если этот последний отыщется среди наших книг и мы увидим, что говорит он не на своем родном языке, а на чужом, я не почувствую к нему никакого уважения; но если он будет говорить на своем, — я возложу его себе на голову.
— У меня он есть по-итальянски, — сказал цирюльник, — но только я ничего в нем не понимаю.
— Да вам и не следует его понимать, — заметил священник; — к тому же мы ничего бы не имели против сеньора капитана, если бы он не распространял его в Испании в кастильском обличье, ибо это лишило его многих природных достоинств. Впрочем, то же самое делают все, кто пытается переводить на другой язык стихотворные произведения: ибо, как бы старательны и искусны ни были переводчики, им никогда не достичь той совершенной формы, в которой эти поэмы появились на свет. Поэтому с этой книгой, как и со всеми другими побасенками о Франции, которые еще найдутся в этой библиотеке, я предлагаю поступить так: сложить их на дне высохшего колодца и хранить там, пока по здравом размышлении мы не надумаем, что нам с ними делать, — за исключением, однако, Бернардо дель Карпио, который наверное, здесь тоже приютился, и еще Ронсеваля: если только они попадутся мне в руки, я немедленно же передам их в руки экономки, а она без всякого сострадания предаст их в объятия огня.
Цирюльник с этим согласился и заявил, что все это верно и правильно, ибо он знал, что священник добрый христианин и такой друг истины, что ни за что на свете ей не изменит. Затем он открыл следующую книгу: это был «Пальмерин из Оливы», а рядом с ним стояла другая, озаглавленная «Пальмерин Английский». Увидев их, лиценциат сказал:
— Оливку эту нужно сейчас же изничтожить и сжечь, так, чтобы и пепла от нее не осталось; а английскую пальму сохранить как драгоценность и сделать для нее ларец, подобный тому, какой был найден Александром среди сокровищ Дария и назначен им для хранения поэм Гомера. Эта книга, любезный друг, заслуживает почтения по двум причинам: во-первых, она очень хороша сама по себе, а во-вторых, голос молвы приписывает ее одному мудрому португальскому королю. Все приключения в замке Мирагварды превосходны и искусно придуманы, стиль — изящный и ясный, а речи умело и со вкусом приспособлены к характеру и положению говорящих. Посему я полагаю, если только на то будет ваше доброе согласие, сеньор маэсе Николас, этот роман и «Амадис Галльский» могут избежать костра, а остальные не стоит и просматривать: пускай все погибнут.
— Нет, сеньор, — возразил цирюльник, — а этот знаменитый «Дон Бельянис», что у меня в руках?
— Ну, этому, — ответил священник, — с его второй, третьей и четвертой частями, очень бы следовало дать порцию ревеня, чтобы очистить от избытка желчи, а кроме того, выбросить все, что касается Замка Славы, и много других нелепостей еще похуже. Так и быть, дадим ему судебную отсрочку и, если он исправится, тогда решим, поступить ли с ним сурово или милостиво. А пока, любезный друг, заберите-ка его к себе домой, только никому читать не давайте.
— С большим удовольствием, — ответил цирюльник, и, не желая больше обременять себя просмотром рыцарских романов, он велел экономке забрать все большие тома и выкинуть во двор.
Та была не глуха и не глупа: сжечь их хотелось ей больше, чем выткать большой кусок тончайшего полотна; схватила она в охапку штук восемь томов зараз и выбросила в окно. Но так как она ухватила слишком много, то одна из книг упала к ногам цирюльника; ему захотелось посмотреть, как она называется, и он прочел: «История знаменитого рыцаря Тиранта Белого».
— Господи помилуй, — вскричал громким голосом священник, — как, неужели здесь «Тирант Белый»? Дайте мне его скорей, любезный друг: будьте уверены, что перед вами сокровищница удовольствий и целые залежи развлечений. Там изображаются дон Кириэлейсон Монтальбанский, доблестный рыцарь, его брат Томас Монтальбанский и рыцарь Фонсека; там рассказывается о бое отважного Тиранта с догом, о хитростях девицы Пласердемивиды, о шашнях и интригах вдовы Репосады, о сеньоре императрице, влюбленной в своего конюшего Ипполита. Я вам правду говорю, сеньор: по стилю — это лучшая книга на свете; рыцари здесь едят, спят, умирают в своих постелях, перед смертью пишут завещания и все прочее, чего в других романах этого рода вы не найдете. И тем не менее, говорю вам, автор заслуживал бы того, чтобы закончить дни свои на галерах, если бы всю эту ахинею он написал не по глупости. Возьмите себе эту книгу, прочтите, и вы увидите, что все, что я о ней сказал, — чистая правда.
— Я так и сделаю, — ответил цирюльник. — А как же мы поступим с оставшимися маленькими книжками?
— Это не рыцарские романы, — сказал священник, — а, вероятно, книги со стихами.
И, открыв одну из них, он прочел заглавие: «Диана» Хорхе де Монтемайора — и, предположив, что и все остальные в таком же роде, сказал:
— Они не заслуживают сожжения, подобно романам, ибо не причиняют и не причинят никогда такого вреда, как рыцарские романы: это просто занимательное и нисколько не вредное чтение.
— Ах, сеньор, — воскликнула племянница, — а по-моему, вашей милости следовало бы бросить их в огонь вместе с остальными; ведь может случиться, что сеньор мой дядя, вылечившись от своей рыцарской болезни, начнет читать стихи, и ему вздумается сделаться пастушком и отправиться бродить по рощам и полям, наигрывая на свирели и распевая, а не то и сам станет поэтом, что еще хуже, ибо, по слухам, болезнь эта неизлечима и прилипчива.
— Девица говорит дело, — сказал священник. — Разумнее будет убрать с дороги нашего друга эту новую опасность и соблазн. И раз мы начали с «Дианы» Монтемайора, то я полагаю следующее: сжигать ее не надо, но следует выкинуть из нее все, что относится к мудрой Фелисии и волшебной воде, а также почти все стихи с длинными строчками: и тогда, в добрый час, останется при ней ее проза и заслуга быть первой из всех подобных ей книг.
— Дальше идет так называемая «Вторая Диана», сочиненная Саламантинцем, — продолжал цирюльник, — а вот еще одна, произведение Хиля Поло.
— Что ж, — ответил священник, — пускай «Диана» Саламантинца последует за другими и увеличит собой число обреченных на сожжение. А «Диану» Хиля Поло мы сохраним, как если бы она была сочинена самим Аполлоном. Ну, давайте дальше, сеньор кум, нам нужно торопиться, а то уж время позднее.
— Вот «Любовная Фортуна в десяти книгах», написанная сардинским поэтом Антонио де Лофрасо.
— Поверьте моему духовному сану, — сказал священник, — с тех пор как Аполлон зовется Аполлоном, музы музами, а поэты поэтами, более забавной и нелепой книги еще не было написано, и это в своем роде лучшее и ценнейшее произведение из всех когда-либо появлявшихся на свет: тот, кто его не читал, может быть уверен, что он никогда не читал ничего по-настоящему занятного. Дайте-ка его сюда, любезный друг; если бы мне подарили сутану из флорентийского шелка, я бы обрадовался ей меньше, чем этой находке.
И он с величайшим удовольствием отложил книгу в сторону; а цирюльник продолжал:
— Далее следуют: «Иберийский пастух», «Энаресские нимфы» и «Средство против ревности».
— Нечего с ними возиться, — сказал священник, — отдадим их в руки светской власти, экономке; и не спрашивайте меня — почему, не то мы никогда не кончим.
— Вот «Пастух Филиды».
— Он вовсе не пастух, — заметил священник, — а тонкий столичный житель. Сохраним его как драгоценность.
— Этот толстый том, — продолжал цирюльник, — озаглавлен: «Сокровищница разных стихотворений».
— Было бы их поменьше, — ответил священник, — так мы бы их больше ценили. Из этой книжки следовало бы выполоть сорную траву и очистить ее от произведений низменных, попавших туда вместе с возвышенными. Помилуем ее, ибо автор — мой друг, и другие его произведения более возвышенны и героичны.
— Вот «Сборник стихов» Лопеса Мальдонадо.
— Этот автор — тоже мой друг, — сказал священник, — и когда он сам читает свои стихи, все от них в восхищении. Он поет их таким сладостным голосом, что слушать его упоительно. Правда, его эклоги немного растянуты, но ведь хорошего всегда хочется побольше. Итак, присоединим его к избранникам. А это что за книжка стоит рядом с ним?
— Это «Галатея» Мигеля де Сервантеса, — ответил цирюльник.
— Много лет уже я дружен с этим Сервантесом и знаю, что у него больше опыта в несчастиях, чем в стихах. В его книге есть выдумка, в ней кое-что начато, но ничего не закончено. Подождем обещанной второй части. Быть может, исправившись, он заслужит наконец того снисхождения, в котором пока ему отказывают; а до тех пор подержите его у себя в заточении, сеньор.
— С удовольствием, — ответил цирюльник. — А вот еще три книжки: «Араукана» дона Алонсо де Эрсильи, «Аустриада» Хуана Руфо, судьи из Кордовы, и «Монсеррат» Кристобаля де Вируэса, валенсианского поэта.
— Эти три книги — лучшее из всего, что было написано героическим стихом на испанском языке: они не уступят самым знаменитым итальянским поэмам. Сохраните их как драгоценнейшие сокровища испанской поэзии.
Наконец просмотр утомил священника, и он предложил все оставшиеся книги сжечь без всякого разбора. Но в эту минуту цирюльник раскрыл еще один томик, озаглавленный «Слезы Анджелики».
— Да я бы прослезился вместе с ней, если бы такую книжку велел бросить в огонь. Автор ее — один из самых знаменитых поэтов не только Испании, но всего мира: он с большим искусством перевел несколько сказаний Овидия.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.