Глава II
в которой рассказывается о первом выезде хитроумного Дон Кихота из своих владений
Когда все эти приготовления были закончены, Дон Кихот порешил не мешкая приступить к выполнению своего замысла, почитая, что всякое его промедление наносит ущерб человечеству: сколько оскорбленных ждут отмщения, сколько несправедливостей нужно исправить, сколько прав — восстановить, злоупотреблений — уничтожить, долгов — уплатить! И вот, не сообщив никому о своих намерениях, в один прекрасный день, еще до рассвета (это был один из самых знойных июльских дней), он тайно от всех вооружился во все свои доспехи, вскочил на Росинанта, надел на голову свой убогий шлем, схватил щит, взял в руки копье и через задние ворота скотного двора выехал в поле, радуясь и веселясь, что ему так легко удалось приступить к столь славному делу. Но не успел он очутиться в открытом поле, как пришла ему в голову мысль такая ужасная, что он чуть было не оставил начатого предприятия: ему припомнилось, что он еще не посвящен в рыцари и что по рыцарским законам он не мог и не смел вступить в бой ни с одним рыцарем; а если бы он даже и был посвящен, то ему следовало бы носить белые доспехи, как новичку, и не изображать на своем щите девиза до тех пор, пока он не заслужит его своей доблестью. От этих размышлений решимость его заколебалась; но безумие одержало верх над всеми доводами, и наш идальго решил, что первый же, кто встретится ему на дороге, посвятит его в рыцари: многие рыцари поступали не иначе, если верить романам, которые довели его до столь плачевного состояния. А что касается белых доспехов, то он дал себе слово при первом же удобном случае так начистить свои латы, чтобы были они белее горностая. На этом он успокоился и продолжал свой путь, вполне предавшись воле своей лошади: в этом-то, по его мнению, и состояла сущность приключений.
Плелся шажком наш свежеиспеченный искатель приключений и разговаривал сам с собой:
— Когда в далеком будущем правдивая повесть о моих знаменитых деяниях увидит свет, мудрый мой историк, дойдя до рассказа о моем первом, столь раннем выезде, наверно, начнет так: «Едва светлокудрый Феб распустил по лицу широкой и просторной земли золотые нити своих прекрасных волос, едва маленькие пестрые птички сладкой и нежной гармонией своих мелодичных голосов приветствовали появление румяной Авроры, покинувшей мягкое ложе ревнивого супруга и взглянувшей на смертных с высоты ворот и балконов Ламанчского горизонта, как знаменитый рыцарь Дон Кихот Ламанчский, встав с изнеживающей перины, вскочил на своего славного коня Росинанта и пустился в путь по древней и знаменитой Монтьельской равнине» (по которой действительно в эту минуту он проезжал).
И затем он прибавил:
— Счастливо будет то время и счастлив тот век, когда, наконец, увидят свет мои славные деяния, достойные быть запечатленными на бронзе, высеченными из мрамора и изображенными на полотне на память грядущим поколениям. Кто бы ты ни был, о мудрый волшебник, коему суждено стать летописцем моих чудесных дел, прошу тебя, не забудь о добром Росинанте, моем вечном спутнике по всем путям и дорогам!
А потом он заговорил так, как будто и вправду был влюблен:
— О принцесса Дульсинея, владычица моего плененного сердца! Горькую обиду вы мне причинили, изгнав меня и с суровой непреклонностью повелев не показываться на глаза вашей красоте. Да будет вам угодно, сеньора, вспомнить о покорном вам сердце, которое из-за любви к вам переносит такие муки.
И он продолжал нанизывать одну нелепицу на другую, совсем так, как его научили рыцарские романы, и старался по возможности подражать их языку. Ехал он при этом столь медленно, что солнце успело уже высоко подняться и палило с такой силой, что, если бы в его голове оставалось хоть сколько-нибудь мозга, и тот бы расплавился. Так проездил он почти целый день, не повстречав ничего такого, о чем бы стоило рассказывать; это приводило его в отчаяние, потому что ему хотелось как можно скорей с кем-нибудь встретиться и испытать силу своей могучей руки. Одни авторы говорят, что случай в ущелье Ла́писе был его первым приключением, другие же утверждают, что первым было приключение с ветряными мельницами. Мне, однако, по этому поводу удалось достоверно узнать и отыскать в Ламанчских летописях следующее. Наш рыцарь проездил весь этот день, и к вечеру он и его кляча выбились из сил и умирали с голоду. Стал он тогда поглядывать во все стороны в надежде отыскать какой-нибудь замок или пастушью хижину, где бы отдохнуть и подкрепить иссякшие силы, — и вдруг увидел неподалеку от дороги, по которой ехал, постоялый двор. Обрадовался он ему, как путеводной звезде, которая указывала ему путь, но не к вратам искупления, а в самую обитель. Стал он погонять лошадь и подъехал к постоялому двору в ту минуту, как начало смеркаться.
Случайно в это самое время у ворот стояли две молодые женщины из тех, что называются дамами легкого поведения: они направлялись в Севилью в обществе нескольких погонщиков мулов, решивших заночевать в этой гостинице. А так как нашему искателю приключений все, что он думал, видел и воображал, представлялось созданным в духе и манере читанных им романов, то, увидев постоялый двор, он тотчас же решил, что это — замок с четырьмя башнями и блестящими серебряными шпилями, с подъемным мостом и глубоким рвом, одним словом, со всеми принадлежностями, которые обычно перечисляются при описании замков. Он приблизился к гостинице (казавшейся ему замком) и в нескольких шагах от ворот, дернув за узду, остановил Росинанта, так как ожидал, что между зубцами башни появится какой-нибудь карлик и затрубит в трубу, извещая о прибытии в замок рыцаря. Но так как карлик медлил, а Росинант торопился добраться до конюшни, то Дон Кихот подъехал к самым воротам и увидел стоящих там девиц легкого поведения; они показались ему прекрасными девушками или прелестными дамами, вышедшими прогуляться перед воротами замка. И случилось, что в ту самую минуту какой-то свинопас, сгоняя с жнива стадо свиней (которые, без вашего на то соизволения, именно так и прозываются), затрубил в рожок, чтобы собрать их в одно место и Дон Кихот немедленно вообразил то, чего ему так хотелось, а именно, что это карлик оповещает о его приезде. Поэтому он с большим удовлетворением подъехал к дамам, а те, увидев, что к ним приближается какой-то всадник в странном вооружении, с копьем и щитом, испугались и хотели было бежать в гостиницу. Но Дон Кихот, догадавшись, что они удирают от страха, поднял картонное забрало и, показав свое худое запыленное лицо, с отменной учтивостью и непринужденным видом произнес:
— Не бегите от меня, сеньоры, и не бойтесь, что я вас чем-нибудь обижу, ибо не в нравах и не в обычае рыцарского ордена, к которому я принадлежу, чинить обиды кому бы то ни было, а тем более столь знатным — как можно заключить по вашему виду — девицам.
Женщины уставились на него, стараясь разглядеть его лицо, полузакрытое дрянным забралом. Когда же они услышали, что незнакомец величает их девицами — званием, столь мало подходящим к их ремеслу, они не могли удержаться от смеха. Их веселость рассердила Дон Кихота, и он сказал:
— Красавицам подобает быть рассудительными, ибо только великие глупцы смеются по пустякам. Говорю вам это не в укор и не в обиду, ибо единственное мое желание — служить вам.
Эти речи, каких обе дамы еще никогда не слышали, и вдобавок жалкая внешность нашего рыцаря заставили их еще громче расхохотаться, отчего Дон Кихот еще сильнее разгневался, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в это время не появился хозяин гостиницы, человек весьма тучный, а посему и очень миролюбивый. Увидев перед собой эту нелепую фигуру, вооруженную столь разнокалиберными предметами, как копье, легкий щит, панцирь и грузная сбруя, он хотел было присоединиться к обеим девицам в выражениях восторга. Однако, испугавшись этой груды воинских доспехов, он решил заговорить вежливо и начал так:
— Если вашей милости, сеньор рыцарь, угодно здесь остановиться, вы найдете все, что полагается, в большом изобилии, за исключением только кровати: ни одной кровати нет в нашей гостинице.
Дон Кихот, услышав, как почтительно говорит с ним комендант крепости (ибо хозяина, конечно, он принял за коменданта, а гостиницу — за крепость), ответил:
— Что бы вы мне ни предложили, сеньор кастелян, я всем буду доволен, ибо, как говорится:
Мой наряд — мои доспехи,
А мой отдых — жаркий бой.
Хозяин подумал, что Дон Кихот назвал его кастеляном, приняв его за честного кастильца (тогда как на самом деле был он андулазец с побережья Сан Лукара и вороватостью мог потягаться с самим Каком, а мошенничествами — с любым школяром или слугой), и потому ответил так:
— Значит, для вашей милости ложем служит твердый камень, и сном — постоянное бденье? Если так, вы можете спешиться в полной уверенности, что в этой хижине найдете все для этого необходимое и проведете без сна не только одну ночь, а хоть целый год.
С этими словами он придержал стремя, и Дон Кихот спешился с большим трудом и усилиями, ибо целый день ничего не ел.
Затем он попросил хозяина с особенной заботливостью отнестись к его коню, говоря, что это — лучшее из всех животных, питающихся ячменем. Взглянув на Росинанта, хозяин отнюдь не нашел его таким замечательным, как говорил Дон Кихот, а скорей даже совсем наоборот. Отведя лошадь в конюшню, он вернулся спросить, не угодно ли чего гостю. В это время девицы, уже успевшие помириться с нашим рыцарем, снимали с него доспехи. Нагрудник и наспинник снять им удалось, но расстегнуть ожерельник и стащить уродливый шлем — никак было невозможно. Последний был завязан на шее зелеными лентами, и, так как узлы нельзя было распутать, то оставалось только разрезать ленты, а на это Дон Кихот никоим образом не желал согласиться; так он и просидел всю эту ночь в шлеме. Трудно было себе представить более странную и забавную картину. Пока потаскушки его разоружали (а он-то воображал, что это — знатные сеньоры, обитающие в этом замке!), он с большим изяществом декламировал:
Никогда так нежно дамы
Не пеклись о паладине,
Как пеклись о Дон Кихоте,
Из своих земель прибывшем;
Служат фрейлины ему,
Скакуну его — графини,
то есть Росинанту, ибо так зовут моего коня, сеньоры, а мое имя — Дон Кихот Ламанчский. Правда, мне не хотелось открывать вам мое имя до тех пор, пока подвиги, совершенные ради службы вам и во славу мне, не сделают его известным; но удобный случай применить к теперешним обстоятельствам этот старый романс о Ланселоте побудил меня сообщить вам его раньше срока. Впрочем, наступит время — вы будете мне приказывать, а я вам повиноваться, и доблесть моей руки покажет вам, как горячо я желаю вам служить.
Красотки, не привыкшие к подобным риторическим красотам, не отвечали ни слова; они только осведомились, не желает ли он подкрепиться.
— Да, я бы поел чего-нибудь, — ответил Дон Кихот, — и, думается мне, это было бы очень кстати.
Как нарочно, была пятница, и во всей гостинице не нашлось ничего другого, кроме небольшого запаса рыбы, которую в Кастилии называют абадехо, в Андалузии бакальяо, а в других местах курадильо, или еще форельками. Дон Кихота спросили, не желает ли его милость отведать форелек, так как никакой другой рыбы они не могут предложить. Он ответил:
— Лишь бы было побольше этих форелек, — тогда они заменят одну форель: не все ли равно, получить восемь реалов в мелкой монете или одну монету в восемь реалов? Притом вполне возможно, что форельки нежнее, чем большие форели, точно так же, как телятина нежнее говядины и мясо козленка вкуснее, чем мясо козла. Но, как бы там ни было, давайте их скорей, ибо никто не в силах нести воинские труды и таскать тяжелое вооружение, не заботясь о требованиях желудка.
Поставили стол перед воротами гостиницы, чтобы было прохладнее, и хозяин принес Дон Кихоту порцию плохо вымоченной и отвратительно сваренной трески и кусок хлеба, такого же черного и заплесневевшего, как его доспехи. Трудно было не расхохотаться, видя, как он ел, так как на голове у него был шлем с поднятым забралом, и собственными руками он не мог поднести ко рту ни одного куска; нужно было, чтобы кто-нибудь другой подавал их ему и клал прямо в рот. Одна из дам взяла это на себя. Но напоить его было бы совсем невозможно, если бы хозяин не придумал продолбить тростинку, один конец которой он вставил ему в рот, а через другой лил вино. Все это Дон Кихот переносил с большим терпением, лишь бы только не резать завязок своего шлема. В это время случайно зашел на постоялый двор крестьянин, занимавшийся холощением боровов, и, войдя, раза четыре или пять свистнул в свою камышовую свистульку. Тут Дон Кихот окончательно убедился, что попал в какой-то знаменитый замок, что на пиру играет музыка, что треска — форель, серый хлеб — белая булка, потаскушки — знатные дамы, а хозяин — владелец замка. Поэтому он был в восторге и от своего замысла и от первого выезда. Удручало его только то, что он не посвящен в рыцари: он считал, что у него нет законного права искать приключений, раз он не принадлежит к рыцарскому ордену.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.