Глава III
в которой рассказывается о том, каким презабавным способом Дон Кихот был посвящен в рыцари
Удрученный этими мыслями, Дон Кихот поспешил закончить свой скудный трактирный ужин. Встав из-за стола, он подозвал хозяина, заперся с ним в конюшне и, бросившись перед ним на колени, начал так:
— О доблестный рыцарь, я не встану с этого места, пока ваша любезность не соблаговолит исполнить мою просьбу: то, о чем я вас собираюсь просить, послужит на славу вам и на благо человеческому роду.
Увидев, что гость стоит на коленях, и услышав подобные речи, хозяин смутился и смотрел на него, не зная, что говорить и что делать; затем стал упрашивать его подняться, но Дон Кихот довольно долгое время не хотел встать, пока, наконец, хозяин не пообещал оказать ему просимую милость.
— Я был уверен, сеньор, что по безграничному благородству вашему вы мне не откажете, — сказал Дон Кихот. — Итак, милость, о которой я вас просил и которую по щедрости вашей вы мне обещали, состоит в том, чтобы завтра на рассвете вы посвятили меня в рыцари. Всю эту ночь я проведу в бдении над оружием в часовне вашего замка, а завтра, как я уже сказал, исполнится, наконец, мое горячее желание, и я смогу законным образом пуститься в странствия по всем четырем странам света и искать приключений, чтобы помогать обездоленным: ибо таково назначение странствующего рыцарства и всех подобных мне странствующих рыцарей, стремящихся к совершению названных мною подвигов.
Мы уже говорили, что хозяин был малый не промах и немного догадывался, что гость его — сумасшедший; услышав столь странные речи, он окончательно в этом убедился и, чтобы позабавиться этой ночью, решил потакать его сумасбродству. Поэтому он ответил Дон Кихоту, что желание и просьба его вполне разумны, что, судя по его гордой внешности и манерам, он, должно быть, благородный рыцарь и что подобное намерение вполне естественно и достойно его звания; что он и сам в молодости занимался этим почетным делом и странствовал по разным частям света в поисках приключений, не преминув посетить Перчелес под Малагой, острова Риарана, севильский Компа́с, Асогехо в Сеговин, Оливеру в Валенсии, Рондилью в Гранаде, побережье Сан Лукара, Потро в Кордове, игорные притоны Толедо и многие другие места, где он упражнялся в проворстве ног и ловкости рук и проделывал много всяких проказ: оскорблял вдов, обижал девиц, обманывал малолетних, одним словом, прогремел по всем судам и тюрьмам, какие только есть в Испании; но на склоне дней своих поселился он в этом замке и живет здесь на свой счет, а также и на чужой, принимая у себя всех странствующих рыцарей, какого бы звания они ни были, единственно по своей великой любви к ним, с условием, конечно, чтобы в награду за его доброе отношение они делились с ним своим достоянием. Затем он прибавил, что в замке нет часовни, где можно было бы провести ночь в бдении над оружием, так как старую он велел снести, желая отстроить ее заново; но ему известно, что в случае необходимости разрешается ночь перед посвящением проводить где угодно; что Дон Кихот может провести ее во дворе замка, а завтра, если Богу будет угодно, он со всеми должными церемониями будет посвящен в рыцари, да еще в такие рыцари, что лучше и не бывает.
Наконец он спросил, есть ли у Дон Кихота при себе деньги. Тот ответил, что у него нет ни гроша, так как ни в одном романе ему не приходилось читать, чтобы странствующие рыцари возили с собой деньги; на что хозяин ответил, что он ошибается, что в романах об этом, правда, не пишется, так как авторы не полагают нужным упоминать о столь очевидно необходимых вещах, как, например, деньги или чистые рубашки, но из этого вовсе не следует, что у рыцарей не было при себе ни того, ни другого; напротив, он достоверно и твердо знает, что странствующие рыцари, подвигами которых переполнено столько романов, всегда имели при себе на всякий случай туго набитые кошельки, равно как рубашки и баночку с мазью, которой они лечили свои раны: ведь не каждый же раз в полях и пустынях, где они сражались и падали ранеными, можно было разыскать лекаря! Конечно, некоторые из них бывали в дружбе с каким-нибудь мудрым волшебником, и тогда тот прямо по воздуху посылал им на облаке какую-нибудь девицу или карлика с пузырьком чудодейственной воды: стоило только рыцарям выпить несколько капель, как тотчас же раны и язвы их исчезали, как будто их никогда и не было; но когда у них не находилось такого покровителя, рыцари былых времен считали вполне уместным, чтобы их оруженосцы были снабжены деньгами и другими необходимыми вещами, как, например, мазями и корпией на случай ранения; а если случалось, что у них не было оруженосцев (что, впрочем, бывало очень редко), то они сами возили все эти запасы в маленьких сумочках, тщательно спрятанных на крупе у лошади, как предмет первостепенной важности, ибо, за исключением подобных случаев, у странствующих рыцарей не было в обычае возить с собой сумку. Итак, хозяин посоветовал Дон Кихоту (хотя он мог бы ему и приказывать, как младшему собрату, каковым в недалеком будущем ему надлежало стать) не пускаться отныне в путь без денег и необходимых запасов: он сам увидит, что они пригодятся ему, когда он менее всего будет на них рассчитывать.
Дон Кихот обещал в точности последовать его совету и тотчас же стал готовиться провести ночь перед посвящением на большом дворе, примыкавшем к гостинице. Он собрал все свои доспехи, положил их на колоду, стоявшую около колодца, и, схватив копье и щит, принялся с большим достоинством прохаживаться перед колодой. Уже наступала ночь, когда он начал эту прогулку.
Хозяин рассказал всем своим постояльцам о безумии Дон Кихота, о том, что он бдит над оружием и завтра ожидает посвящения в рыцари. Удивленные таким необыкновенным видом помешательства, все они пошли посмотреть на него и издали увидали, что наш рыцарь то мирно и важно прогуливается, то, опершись на копье, устремляет взоры на свои доспехи и смотрит на них, не отрываясь долгое время. Между тем совсем наступила ночь, но луна сияла так ярко, что было светло как днем, и зрителям было видно все, что делал наш поступающий в орден рыцарь. В это время одному из погонщиков, ночевавших в гостинице, вздумалось сходить за водой, чтобы напоить своих мулов, а для этого ему нужно было сбросить с колоды доспехи Дон Кихота. Последний, заслышав его шаги, заговорил громким голосом:
— Кто бы ни был ты, дерзостный рыцарь, простирающий руку к доспехам самого доблестного из всех странствующих рыцарей, когда-либо опоясывавших себя шпагой, подумай сначала, что ты делаешь! Не прикасайся к ним, не то ты заплатишь жизнью за свою дерзость.
Погонщик и головы не повернул на эти слова (и напрасно, потому что тогда бы его голова осталась цела); напротив, он подхватил доспехи за ремни и швырнул их далеко в сторону. Увидев это, Дон Кихот устремил глаза к небу и, видимо обращаясь мысленно к своей сеньоре Дульсинее, сказал:
— Помогите мне, моя сеньора, в этой первой обиде, нанесенной порабощенному вами доблестному сердцу: не лишите меня в этом первом испытании вашей милости и опоры.
И, продолжая свою речь в том же роде, он отложил в сторону щит, поднял обеими руками копье и с такой силой хватил погонщика по голове, что тот растянулся на земле в самом плачевном виде: если бы Дон Кихот нанес еще один удар, его противнику было бы уж незачем обращаться к врачу. Сделав дело, Дон Кихот уложил обратно свои доспехи и принялся расхаживать так же спокойно, как и прежде. Спустя некоторое время, не подозревая о случившемся (ибо первый погонщик все еще лежал, оглушенный ударом), вышел второй погонщик, который тоже хотел напоить своих мулов, и когда, чтобы очистить колоду, он стал снимать с нее доспехи, Дон Кихот, ни слова не говоря и ни у кого не прося заступничества, вторично отложил в сторону щит, вторично поднял копье и хватил им второго погонщика по голове так удачно, что копье не сломалось, а череп раскололся на три-то точно, а может, и на все четыре части. На шум прибежали все постояльцы, в том числе и хозяин. Увидев их, Дон Кихот схватил щит и, взявшись за шпагу, воскликнул:
— О царственная красота, крепость и сила моего изнемогшего сердца! Наступил час, когда ты должна обратить взоры твоего величия на плененного тобой рыцаря, вступающего в столь великую битву.
И казалось ему, что эти слова пробудили в нем такую отвагу, что, напади на него все погонщики на свете, он и тогда не отступил бы ни на один шаг. Товарищи раненых погонщиков, увидя их простертыми на земле, стали издали осыпать градом камней Дон Кихота, который, как мог, защищался от них щитом, но не отходил от колоды, не желая покинуть свои доспехи. А хозяин кричал, чтобы они перестали: он-де уже объяснил им, что этот человек — сумасшедший, всех их перебьет, а с него, как с сумасшедшего, ничего не взыщешь. Но Дон Кихот кричал еще громче, называя их всех негодяями и предателями, а владельца замка — лихим вероломцем, допускающим, чтобы странствующие рыцари терпели в его замке такие обиды; и прибавлял, что, будь он уже посвящен в рыцари, он бы его тотчас проучил за такое предательство.
— А вы, подлые и низкие холопы, я вас просто презираю: швыряйте камни, подходите, подступайте, нападайте, сколько вам вздумается, — вы получите сейчас награду за вашу наглость и безумие!
Говорил он это с таким задором и отвагой, что нападающих охватил великий страх. Под влиянием этого страха, а также уговоров хозяина, они в конце концов перестали бросать камни, после чего Дон Кихот позволил убрать раненых и снова принялся охранять доспехи с прежней важностью и спокойствием.
Эти шутки пришлись хозяину не по вкусу, и, чтобы положить делу конец, он решил немедля посвятить гостя в этот чёртов рыцарский орден, пока не приключилось еще новой беды. Посему он приблизился к Дон Кихоту и, извинившись за наглость, с которой без всякого его ведома обошлась с ним эта подлая челядь, обещал примерно наказать ее за дерзость. Затем еще раз повторил, что в замке не имеется часовни, да, впрочем, она и не нужна, так как уже почти все сделано: поскольку он сведущ в рыцарском церемониале, вся хитрость посвящения в рыцари состоит в ударе рукой по затылку и шпагой по плечу, а ведь это можно проделать и посреди поля; что же касается бдения над оружием, то с этим уже покончено, ибо обычно продолжается оно всего два часа, а Дон Кихот простоял уже более четырех. Наш рыцарь всему этому поверил и ответил, что он готов повиноваться и просит исполнить обряд возможно скорее: ибо, когда он будет посвящен и кому-нибудь снова вздумается на него напасть, он не оставит в замке ни одной живой души, пощадив, из уважения к владельцу замка, лишь тех, за кого тот заступится.
Напуганный этими словами, хозяин, человек сметливый, тотчас же притащил книгу, в которой он записывал, сколько ячменя и соломы было выдано погонщикам; затем, в сопровождении мальчика, несшего огарок свечи, и двух уже упомянутых девиц, приблизился к Дон Кихоту, велел ему опуститься на колени, сделав вид, что читает по книге какую-то благочестивую молитву, посреди чтения поднял руку и со всего размаху хлопнул его по шее, потом его же собственной шпагой здорово хватил по плечу, продолжая бормотать себе под нос что-то вроде молитвы. Сделав это, он велел одной из этих дам опоясать посвященного мечом, что та и исполнила с большой ловкостью и сдержанностью; да и понятно, что ей приходилось сдерживаться: каждую минуту во время этой церемонии она готова была лопнуть со смеху; однако подвиги, которые рыцарь, готовясь к своему посвящению, проделал на ее глазах во дворе, заставили ее подавить смех. Опоясывая его мечом, добрая сеньора сказала:
— Пошли Бог вашей милости счастья в рыцарских делах и удачи в сражениях.
Дон Кихот спросил, как ее зовут, ибо он желал знать на будущее время, какой даме он обязан столь великой милостью, чтобы со временем разделить с ней почести, которых он надеялся достичь силою своей руки. Она с большим смирением отвечала, что зовут ее Ла Толоса, что она дочь сапожника из Толедо, живущего в рядах на площади Санчо Бьенайи, и что, где бы она ни находилась, она всюду готова ему служить и почитать своим господином. Дон Кихот попросил ее из любви к нему сделать ему милость — отныне прибавлять к своему имени дон и именоваться доньей Толосой. Она пообещала. Затем другая дама надела ему шпоры, и с нею у него произошел такой же разговор, как и с той, что опоясала его мечом. Он спросил, как ее имя, и она ответила, что зовут ее Ла Молинера и что она дочь честного мельника из Антекеры. Ее Дон Кихот тоже попросил прибавить к своему имени дон и называться доньей Молинерой; при этом он рассыпался перед ней в благодарностях и предложениях услуг. Когда все эти еще доселе невиданные церемонии были проделаны с такой быстротой и таким галопом, Дон Кихот поторопился сесть на коня: очень уж не терпелось ему отправиться на поиски приключений. Он оседлал Росинанта, вскочил на него и, обняв хозяина, стал благодарить его за посвящение в таких необыкновенных выражениях, что нет никакой возможности передать их. А хозяин, обрадованный его отъездом, отвечал на его речи более краткими, но не менее риторическими фразами и, не взяв ничего за ночлег, отпустил его подобру-поздорову.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.