Глава IV
о том, что случилось с нашим рыцарем после того, как он выехал с постоялого двора
Уже рассветало, когда Дон Кихот выехал с постоялого двора, и был он так доволен, так горд, так взволнован своим посвящением в рыцари, что от радости у него подпруги ходуном ходили. Но, вспомнив о советах хозяина относительно необходимых запасов, которые следует брать с собой, — особенно денег и рубашек, — он решил вернуться домой, чтобы запастись всем нужным и подыскать себе оруженосца; он рассчитывал при этом на одного крестьянина, своего соседа, человека бедного и многосемейного, но весьма пригодного для должности рыцарского оруженосца. С этими мыслями он повернул Росинанта по направлению к деревне, и тот, как будто поняв желание своего господина, с такой готовностью побежал рысцой, что, казалось, копыта его не касались земли.
Не успел наш рыцарь проехать нескольких шагов, как показалось ему, что из чащи леса, находившегося по правую его руку, послышались слабые и жалобные стоны; и, едва услышав их, он сказал:
— Благодарю небо за милость, мне ниспосланную! Вот уже и представляется мне случай исполнить долг рыцаря и пожать плоды моего благородного решения: несомненно, это стонет какой-нибудь нуждающийся или нуждающаяся, имеющие нужду в моем заступничестве и помощи.
И, дернув Росинанта за узду, он поспешил в ту сторону, откуда раздавались стоны. Как только он въехал в лес, глазам его предстала кобыла, привязанная к дубу, а рядом с ней к другому дереву был привязан мальчик лет пятнадцати, обнаженный до пояса; это он и стонал, да и не без причины, так как какой-то дюжий крестьянин нещадно стегал его ременным поясом, сопровождая каждый удар назиданиями и советами.
— Вперед не зевай, — приговаривал он, — а сейчас помалкивай.
Мальчик отвечал:
— Больше никогда не буду, сеньор; клянусь страстями Господними, никогда больше не буду; даю вам слово, что вперед буду лучше смотреть за стадом.
Увидев эту картину, Дон Кихот воскликнул гневным голосом:
— Недостойный рыцарь, стыдно нападать на тех, кто не в силах защищаться: садитесь на коня, берите копье (копье крестьянина стояло, прислоненное к тому же дубу, к которому была привязана кобыла), и я вам докажу всю низость вашего поступка.
Увидев над своей головой какую-то фигуру, увешанную оружием и размахивающую копьем перед самым его носом, крестьянин решил, что пришел ему конец, и потому кротким голосом ответил:
— Сеньор рыцарь, мальчишка, которого я наказываю, — мой слуга, пасущий неподалеку отсюда стадо моих овец; он такой разиня, что у меня каждый день пропадает по овце. Я его наказываю за небрежность и злонравие, а он утверждает, что я это делаю из злобы, чтобы не платить ему жалованье. Он лжет, клянусь вам Богом и спасением души!
— «Лжет»! Ты это говоришь в моем присутствии, низкий грубиян? — воскликнул Дон Кихот. — Клянусь солнцем, которое нам светит, я сейчас насквозь проткну тебя копьем. Немедленно же уплати ему и не разговаривай; не то — клянусь Царем Небесным! — я одним ударом вышибу из тебя дух и прикончу на месте. Сейчас же отвяжи его!
Крестьянин понурил голову и, не говоря ни слова, отвязал мальчика, а Дон Кихот спросил у того, сколько хозяин ему должен. Мальчик отвечал, что за девять месяцев, считая по семи реалов в месяц. Дон Кихот подсчитал — вышло шестьдесят три реала — и потребовал у крестьянина немедленно же раскошелиться или готовиться к смерти. Испуганный крестьянин поклялся грозящей ему гибелью и сослался на свою предыдущую клятву (хотя он вовсе и не клялся), что долг его не так велик; что следует записать в счет и вычесть из этой суммы стоимость трех пар башмаков, которые слуга сносил, и двух кровопусканий, сделанных ему во время болезни и стоивших один реал.
— Допустим, что так, — ответил Дон Кихот. — Но, отстегав его без всякой вины, вы получили сполна и за сапоги и за кровопускания; ибо, если он порвал кожу башмаков, которые вы ему купили, то и вы порвали ему его собственную кожу; и если цирюльник пускал ему кровь, когда он был болен, то вы пускаете кровь у здорового. Значит, в этом отношении вы с ним квиты.
— Да все-то горе в том, сеньор рыцарь, что у меня при себе нет денег. Пускай Андрес отправится со мной домой, и я заплачу ему все до последнего реала!
— Чтобы я с ним пошел? — воскликнул мальчик. — Да ни за что, сеньор, сохрани меня Бог! И не подумаю. Ведь как только мы с ним останемся вдвоем, он сдерет с меня кожу, как со святого Варфоломея.
— Он этого не сделает, — возразил Дон Кихот. — Достаточно мне ему приказать, и он окажет мне почтение. Путь он только поклянется рыцарским орденом, к которому принадлежит, и я отпущу его и поручусь, что он тебе заплатит.
— Да помилуйте, ваша милость, сеньор, что вы говорите! — сказал мальчик. — Мой хозяин вовсе не рыцарь и ни в какой рыцарский орден не записан: ведь это — Хуан Альдудо, богатей из деревни Кинтанар.
— Это неважно, — отвечал Дон Кихот. — И Альдудо может быть рыцарем, тем более что каждый из нас — сын своих дел.
— Это-то правда, — сказал Андрес. — Но только мой хозяин — каких же таких дел он сын, раз он отказывается мне заплатить за труды и службу?
— Я не отказываюсь, сыночек Андрес, — прервал его крестьянин. — Сделайте только милость последовать за мной, и я клянусь вам всеми рыцарскими орденами, какие только есть на свете, что заплачу вам, как уже сказал, все до последнего реала, да еще в новенькой монете.
— Разрешаю вам и не в новенькой, — сказал Дон Кихот. — Я буду вполне удовлетворен, если вы заплатите обыкновенными реалами. Смотрите же, сдержите вашу клятву — не то я, в свою очередь, клянусь вам, что вернусь, отыщу вас и накажу: вы можете спрятаться, как ящерица, — все равно я вас найду. А если вам угодно знать, кто вам это приказывает, так знайте же (теперь вы с бо́льшим рвением исполните обещание): я — доблестный Дон Кихот Ламанчский, мститель за обиды и несправедливости. Оставайтесь с Богом и не забудьте об обещании и клятве, не то вас постигнет кара, мною вам обещанная.
С этими словами он дал шпоры Росинанту и быстро удалился от них. Крестьянин проводил его глазами и, убедившись, что рыцарь скрылся в лесной чаще и исчез из виду, обратился к своему слуге Андресу и сказал:
— Послушай, сыночек, я хочу заплатить тебе свой долг, как мне приказано этим мстителем за обиды.
— Даю вам слово, — отвечал Андрес, — что ваша милость поступит очень хорошо, если исполнит приказ этого доброго рыцаря — дай Бог ему тысячу лет жизни за его доблесть и правый суд! И клянусь вам святым Роке, что, если вы мне не заплатите, он тотчас же вернется и расправится с вами, как обещал.
— И я тоже клянусь, — ответил крестьянин, — а так как я очень тебя люблю, то сейчас и увеличу долг, чтобы увеличить платеж.
И, схватив его за руку, он снова привязал его к дубу и отстегал до полусмерти.
— Ну, а теперь, сеньор Андрес, — молвил крестьянин, — вы можете звать вашего мстителя за обиды: увидите, как он за вас отомстит. Впрочем, мне кажется, что я вам нанес эту обиду еще не сполна: уже больно мне хочется содрать с вас живого кожу, как вы сами этого опасались.
Все же, в конце концов, он его отвязал и дал ему разрешение отправиться на поиски своего судьи, дабы тот исполнил произнесенный им приговор. Андрес с унылым видом ушел, клянясь, что он разыщет доблестного Дон Кихота Ламанчского и расскажет ему во всех подробностях о случившемся, и тогда хозяину придется заплатить сторицей. Но, как бы там ни было, он ушел в слезах, а хозяин его стоял и смеялся: вот каким способом доблестный Дон Кихот отомстил за обиду.
Между тем, нашему рыцарю казалось, что он положил прекрасное и счастливое начало своим рыцарским подвигам. Вполне удовлетворенный происшедшим и крайне довольный самим собой, он продолжал ехать в сторону своего села, говоря вполголоса:
— О прекрасная Дульсинея Тобосская, поистине можешь ты почитать себя счастливейшей из всех женщин, ныне живущих на земле, о красавица из красавиц! Ибо тебе даровано судьбою повелевать, как рабом, покорным твоей воле и желаниям, столь отважным и славным рыцарем, каким явил себя и впредь явит Дон Кихот Ламанчский. Весь мир знает, что вчера он был посвящен в рыцари, а сегодня уж отомстил за обиду и несправедливость, каких никогда еще не измышляло злонравие и не совершала жестокость: ибо сегодня он вырвал бич из рук бесчестного злодея, который без всякой причины истязал слабого отрока.
Тут он подъехал к месту, где скрещивались четыре дороги, и тотчас же ему пришло на память, что странствующие рыцари обычно останавливались на перепутьях и размышляли, по какой дороге поехать. Чтобы последовать их примеру, он тоже постоял некоторое время и, хорошенько обдумав положение, отпустил Росинанту узду и подчинил свою волю воле клячи, которая осталась при своем первом намерении, то есть избрала путь, ведущий в конюшню. Проехав с две мили, Дон Кихот заметил большую компанию людей: это были, как впоследствии выяснилось, купцы из Толедо, направлявшиеся в Мурсию закупать шелк. Их было шестеро, и ехали они под зонтиками в сопровождении четырех верховых слуг и трех погонщиков мулов, шедших пешком. Не успел Дон Кихот их разглядеть, как ему уже представилось, что его ждет новое приключение; и, желая во всем, поскольку это казалось ему возможным, подражать обычаям, о которых он читал в романах, он решил, что тут будет кстати исполнить один задуманный им план. Поэтому с гордым и отважным видом укрепился он в стременах, сжал в руке копье, прикрыл грудь щитом и, остановившись посредине дороги, стал поджидать приближения странствующих рыцарей (ибо таковыми он считал купцов); а когда они подъехали на такое расстояние, что могли его видеть и слышать, он возвысил голос и горделиво сказал:
— Ни один из вас не сделает шагу дальше, если вы не признаете, что во всем свете нет девицы более прекрасной, чем императрица Ламанчи, несравненная Дульсинея Тобосская!
Услышав такие слова и увидев странную фигуру говорившего, купцы остановились: и по словам и по фигуре незнакомца они сразу догадались, что он сумасшедший. Но им хотелось узнать, почему он требует от них такого признания, и один из них, немножко шутник и пребольшой остроумец, ответил:
— Сеньор рыцарь, мы не знаем, кто эта добрая сеньора, о которой вы говорите. Покажите ее нам, и, если окажется, что она и вправду так красива, как вы утверждаете, мы с полной охотой и без всякого принуждения признаем это и исполним ваше требование.
— Если я ее вам покажу, — сказал Дон Кихот, — и вы признаете столь очевидную истину, — в чем же будет заслуга? Я именно требую от вас, чтобы вы, не видев ее, поверили, признали, подтвердили, поклялись и отстаивали эту истину. В противном случае я вызываю вас на бой, безобразные и наглые людишки. Выходите либо по очереди, как этого требует рыцарский закон, либо все вместе, по дурному обыкновению людей вашего звания: я жду вас и готов достойно встретить, уверенный в своей крепкой правоте.
— Сеньор рыцарь, — ответил купец, — умоляю вашу милость от имени всех этих принцев, моих спутников, — чтобы не пришлось нам брать на душу греха, признавая нечто, чего мы никогда не видели и о чем никогда не слышали, тем более, что этим признанием мы наносим большой ущерб императрицам и королевам Алькаррии и Эстремадуры, — показать нам какой-нибудь портрет этой сеньоры, будь он не больше пшеничного зерна: говорится ведь, что по шерстинке узнают овечку! Это нас вполне успокоит и убедит, и ваша милость тогда удовлетворится, получив желаемое. Мы уж и сейчас настолько склонны согласиться с вами, что если на портрете, который вы нам покажете, обнаружится, что дама ваша на один глаз крива, а из другого у нее сочится киноварь и сера, мы все равно, в угоду вашей милости, признаем за ней какие вам будет угодно достоинства.
— Ничего подобного у нее не сочится, подлый негодяй, — вскричал, распалившись гневом, Дон Кихот, — слышите, ничего подобного! Она источает драгоценную амбру и мускус, и вовсе она не крива и не горбата, а стройна, как гвадаррамское веретено. Вы мне заплатите за величайшее кощунство, которым вы оскорбили несравненную красоту моей дамы!
И, сказав эти слова, он взял копье наперевес и в бешенстве и гневе устремился на своего собеседника, так что, если бы на счастье его посредине дороги Росинант не споткнулся и не упал, то дерзкому купцу пришлось бы плохо. Росинант упал, и Дон Кихот отлетел далеко в сторону. Несмотря на все свои усилия, он долгое время не мог встать на ноги: очень уж ему мешали копье, щит, шпоры, шлем и тяжелые старые доспехи. Тщетно стараясь подняться, он между тем продолжал говорить:
— Не бегите, трусы, негодяи, погодите! Не моя вина, что я упал, это мой конь виноват!
Один из погонщиков мулов, видимо не отличавшийся кротостью, услышав, что выбитый из седла бедный рыцарь продолжает осыпать их оскорблениями, не мог этого стерпеть и решил в ответ пересчитать ему ребра. Он подошел к Дон Кихоту, выхватил у него копье, сломал его в куски и одним из них принялся так колотить нашего рыцаря, что, несмотря на его доспехи, измолол его, как зерно на мельнице. Купцы кричали, чтобы он перестал и прекратил его бить, но погонщик увлекся и не хотел бросать игры, пока не истощил весь запас своего гнева. Он брал в руки один кусок копья за другим и ломал их на спине несчастного, простертого на земле рыцаря, который, несмотря на сыпавшийся на него град ударов, не умолкал и продолжал угрожать небу, земле и тем, кого он принимал за разбойников.
Наконец погонщик устал, и купцы поехали дальше; разговоров о бедном избитом рыцаре хватило у них на все путешествие. Дон Кихот, увидев, что враги удалились, снова попробовал подняться. Но если раньше, целый и невредимый, он не мог встать, то как теперь, избитый до полусмерти, мог бы он это сделать? И все-таки он почитал себя счастливым, воображая, что именно такие невзгоды случаются со странствующими рыцарями и что во всем виноват его конь; только встать он никак не мог, так болели у него все кости.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.