Глава XXIX
в которой рассказывается об остроумной хитрости и способе, с помощью которых наш влюбленный кабальеро был избавлен от наложенного им на себя сурового покаяния
— Таков, сеньоры, правдивый рассказ о моей трагедии: решайте и судите сами, достаточно ли у меня причин для того, чтобы вздохи, которые вы слышали, слова, которым внимали, и слезы, которые лились из моих глаз, были еще обильнее; и, подумав о природе моей печали, вы увидите, что здесь бесплодны советы, ибо исцеление невозможно. Об одном вас прошу (и вы легко сможете и должны это сделать), — посоветуйте, куда мне удалиться, где бы меня не преследовал страх и ужас быть настигнутой теми, кто меня разыскивает; ибо, хотя и знаю, что родители так меня любят, что я могу не сомневаться в их радостном приеме, стыд охватывает меня при мысли, что я появлюсь перед ними не такой, как этого бы им хотелось, и я предпочитаю навсегда скрыться от них; я не в силах буду прочесть в их глазах, что они считают меня потерявшей честь, которую я обещала блюсти.
Сказав это, она замолчала, и щеки ее покрыл румянец, ясно свидетельствовавший о чувствительности и стыдливости ее души. А слушатели в своих душах почувствовали и печаль и удивление перед ее несчастной судьбой. Священник хотел ее утешить и успокоить, но Карденио заговорил первый и сказал:
— Так значит, сеньора, вы — прекрасная Доротея, единственная дочь богатого Кленардо?
Доротея удивилась, услышав имя своего отца, и, увидев жалкое одеяние того, кто его назвал (мы уже говорили, что Карденио был в весьма убогом наряде), спросила:
— А кто же вы, братец, и откуда вы знаете имя моего отца? Ведь, если я не ошибаюсь, в продолжении всего моего рассказа я ни разу его не назвала.
— Я тот несчастный, — ответил Карденио, — которого, как вы сказали, Люсинда назвала своим супругом; я — злополучный Карденио. Злодейство вашего обидчика сделало и меня таким, каким вы меня видите: оборванным, нагим, лишенным человеческого участия и, что хуже всего, лишенным разума, — увы! кроме тех редких минут, когда небо мне его возвращает. Да, Доротея, я присутствовал при клятвопреступлении дона Фернандо, я слышал, как Люсинда, ответив «да», обещала стать его женой; но у меня не хватило сил дождаться, чем кончится ее обморок, и узнать, что содержится в записке, найденной на ее груди. Душа не вынесла стольких ударов судьбы, терпение покинуло меня, и я покинул ее дом и, поручив моему хозяину передать Люсинде мое письмо, удалился в эту глушь, где намеревался покончить жизнь, которую с той самой минуты возненавидел, как лютого врага. Но судьбе не было угодно отнять ее, и она отняла у меня только разум, — быть может, для того, чтобы сберечь меня до этой счастливой встречи с вами; если ваши слова — правда, — а я в это твердо верю, — то, может быть, судьба готовит нашим испытаниям конец лучший, чем мы предполагаем. Ведь если Люсинда, как она это объявила при всех, не может выйти замуж за дона Фернандо, так как она принадлежит мне, а дон Фернандо не может жениться на Люсинде, так как он связан с вами, то нельзя ли нам надеяться, что небо возвратит нам то, что наше — ибо наше достояние — еще наше, и никто у нас его не отнял и не отобрал? И раз у нас есть такое утешение, порожденное не отдаленными надеждами, и основанное не на бессмысленных мечтаниях, прошу вас, сеньора, примите в ваших благородных мыслях другое решение и надейтесь на лучшую судьбу, и я сделаю то же. Я даю вам слово дворянина и христианина, что не покину вас, пока вы не будете в объятиях дона Фернандо; если же уговорами мне не удастся склонить его к исполнению долга, я воспользуюсь своим званием дворянина и с полным правом вызову вашего оскорбителя на бой, чтобы, забыв временно о своих обидах (за которые да покарает его небо!), здесь, на земле, отомстить за ваши.
Чем дольше говорил Карденио, тем более удивлялась Доротея; не зная, как отблагодарить его за столь великодушные предложения, она бросилась к его ногам, желая обнять их. Но Карденио этого не допустил, а лиценциат ответил за обоих; одобрив прекрасную речь Карденио, он стал просить, уговаривать и убеждать их отправиться вместе с ним в его деревню: там они запасутся всем необходимым, а потом решат, как им отыскать дона Фернандо, как возвратить Доротею к ее родным, и вообще примут все нужные меры. Карденио и Доротея поблагодарили и приняли предложенную им услугу. Цирюльник, сосредоточенно молчавший в течение всей этой сцены, наконец тоже заговорил и с такой же готовностью, как и священник, предложил свою всяческую помощь. Тут же он вкратце рассказал о том, что привело его в эти места, сообщив о необычайном безумии Дон Кихота и о том, что они поджидают его оруженосца, отправившегося на его поиски. Тут Карденио, как сквозь сон, вспомнил о своей ссоре с Дон Кихотом и рассказал о ней присутствующим; только не мог объяснить причины этой ссоры. В эту минуту услышали они крик и узнали голос Санчо Пансы, который, не найдя их там, где оставил, взывал громким голосом. Они пошли к нему навстречу, и на вопрос их о Дон Кихоте Санчо Панса ответил, что нашел его раздетым, в одной рубашке, слабым, желтым, умирающим от голода и вздыхающим о своей госпоже Дульсинее, и что, когда Санчо ему объявил, что его послала Дульсинея с приказом покинуть эти места и отправиться в Тобосо, где она его ждет, он на это ответил, что решил не показываться пред ее прекрасные очи, прежде чем не совершит подвигов, достойных ее милости. «Если так будет продолжаться, — прибавил Санчо Панса, — то Дон Кихоту грозит опасность не сделаться не только, как он намеревался, императором, но даже, на худой конец, архиепископом, и поэтому крайне необходимо найти какой-нибудь способ оттуда его извлечь».
Лиценциат ему на это ответил, что он может не беспокоиться, и что они извлекут его оттуда, хотя бы против его воли. И тотчас же рассказал он Карденио и Доротее о том, что они придумали, с целью излечить Дон Кихота или, по крайней мере, вернуть его домой. Тогда Доротея заявила, что она лучше цирюльника сможет изобразить обиженную девицу, и выйдет это правдоподобнее, так как у нее есть женское платье; пусть ей только поручат эту роль, а уж она сумеет ее разыграть, потому что она читала много рыцарских романов и знает, каким языком говорят обездоленные девицы, прося заступничества у странствующих рыцарей.
— Если так, — сказал священник, — то ничего больше не остается, как приняться за дело. Судьба явно нам благоприятствует, потому что, приоткрыв для вас обоих двери спасения, она в то же время помогла и нам в нашей нужде.
Доротея тотчас же достала из своего узла платье из тонкой и дорогой материи с мантилью из прекрасной зеленой ткани, а из ларца — ожерелье и другие драгоценности и в одну минуту нарядилась, как богатая и знатная сеньора. Эти вещи и еще кое-какие другие, по ее словам, она захватила с собой из дому на всякий случай, но до сих пор этого случая не предоставлялось. Всем чрезвычайно понравилась ее грация, изящество и прелесть, и все заявили, что дон Фернандо — человек с плохим вкусом, раз он мог покинуть такую красоту. Особенно же был восхищен ею Санчо Панса, ибо никогда еще в своей жизни не видел он такого прелестного создания; и потому он с большим жаром и интересом стал расспрашивать священника, кто эта прекрасная сеньора и что ищет она в этой глуши.
— Эта прекрасная сеньора, братец Санчо, — отвечал священник, — наследует по прямой мужской линии трон великого королевства Микомикон, а идет она к вашему господину на поклон, чтобы попросить у него милости: защитить ее от злого великана, который нанес ей ущерб и обиду; дошла до нее молва о добром рыцаре, вашем господине, и приехала она за ним из Гвинеи.
— Счастливые поиски и счастливая находка, — сказал тогда Санчо Панса, — а еще выйдет лучше, если моему господину удастся отомстить за обиду и искоренить зло, убив мерзавца-великана, о котором говорит ваша милость; да уж он его наверное убьет, как только с ним встретится, если, впрочем, это не призрак, потому что над призраками мой господин не имеет никакой власти. Но об одном хочу я попросить вашу милость, сеньор лиценциат: очень уж я опасаюсь, как бы моему господину не пришло в голову сделаться архиепископом, а потому посоветуйте ему, ваша милость, сразу жениться на этой принцессе; тогда уж никто не сможет возвести его в архиепископский сан, и он с легкостью завоюет себе царство, а тогда и все мои желания исполнятся. Я уже все хорошенько обдумал и решил, что для меня очень неудобно, чтобы мой господин сделался архиепископом, потому что для церкви я бесполезный человек: я ведь женат, у меня жена и дети, и, если хлопотать мне теперь о расторжении брака для получения какой-нибудь церковной синекуры, — волокита будет без конца! Так значит, сеньор, вся суть в том, чтобы мой господин поскорее женился на этой сеньоре, — имени ее милости я еще не знаю, а потому и не величаю по имени.
— Ее зовут, — ответил священник, — принцесса Микомикона, ибо, раз ее королевство называется Микомикон, то ясно, что и она должна так же называться.
— Несомненно так, — сказал Санчо. — Мне нередко приходилось встречать людей, которые брали себе имя и фамилию от места их рождения: например, Педро де Алькала́, Хуан де У́беда, Диего де Вальядолид, и там, в Гвинее, должно быть, такой же обычай: королевы называются по имени своего королевства.
— Наверное так, — сказал священник. — А что касается женитьбы вашего господина, то я сделаю все, что в моих силах.
Санчо был настолько удовлетворен этим, насколько священник был восхищен его простодушием, видя, что воображение его полно такого же сумасбродства, как и у его господина, который, без сомнения, твердо верил, что сделается императором.
Тем временем Доротея села на мула священника, цирюльник прикрепил себе к подбородку бороду из бычьего хвоста, и они попросили Санчо проводить их туда, где находился Дон Кихот, наказав ему, чтобы он ему не говорил, что знает лиценциата и цирюльника: только-де при этом условии его господин сможет стать императором. Священник и Карденио решили не присоединяться к ним: Карденио из опасения, что Дон Кихот вспомнит о случившейся между ними ссоре, а священник потому, что считал свое присутствие пока что излишним. Они отправили их вперед, а сами последовали за ними пешком на некотором расстоянии. Священник продолжал учить Доротею тому, что она должна делать, но Доротея просила его не беспокоиться, обещав в точности вести себя так, как требуют и описывают рыцарские романы. Не проехали они и трех четвертей мили, как среди лабиринта скал увидели нашего рыцаря, уже одетого, но еще не вооруженного. Как только Доротея его заметила и узнала от Санчо Пансы, что это и есть Дон Кихот, она подхлестнула своего скакуна; бородатый цирюльник от нее не отставал. Когда они подъехали к Дон Кихоту, оруженосец соскочил с мула и подошел к Доротее, чтобы принять ее на руки, но она сама ловко спрыгнула на землю и сразу же бросилась на колени перед Дон Кихотом. И хотя тот пытался ее поднять, она, не вставая, заговорила так:
— Я не встану с колен, о храбрый и могучий рыцарь, пока ваша доброта и любезность не осчастливят меня даром, который вашей особе принесет честь и славу, а мне, самой безутешной и обиженной девице на свете, великую пользу. И если доблесть вашей мощной руки соответствует голосу вашей бессмертной славы, то вы обязаны помочь обездоленной, которая прибыла из далеких стран, привлеченная блеском вашего знаменитого имени, просить у вас исцеления своих горестей.
— Ни слова я вам не отвечу, прекрасная сеньора, — сказал Дон Кихот, — и слушать не буду о ваших несчастиях, пока вы не встанете.
— Я не встану, сеньор, — ответила опечаленная девица, — если сначала ваше великодушие не посулит мне дара, о котором я прошу.
— Даю его вам и обещаю, — сказал Дон Кихот, — если только он не во вред и не в ущерб ни моему королю, ни моей родине, ни той, которая владеет ключами моего сердца и моей свободы.
— Ни вреда, ни ущерба им от этого не будет, — отвечала несчастная девица.
В это время подошел Санчо Панса и на ухо шепотом сказал Дон Кихоту:
— Ваша милость вполне может обещать ей этот дар, потому что дело это совсем пустячное: нужно убить там какого-то великана; а девица, что об этом просит, — благородная принцесса Микомикона, королева великого королевства Микомикон в Эфиопии.
— Кто бы она ни была, — сказал Дон Кихот, — я сделаю то, что велит мне мой долг и диктует моя совесть, согласно закону моего рыцарского ордена.
И, обратившись к девушке, прибавил:
— Встаньте, прекрасная дама, я обещаю вам дар, о котором вам угодно просить меня.
— Я прошу вас, великодушный рыцарь, — сказала девица, — чтобы ваша милость немедленно же отправилась со мной туда, куда я вас поведу, и чтобы вы обещали мне не пускаться ни в какие предприятия и приключения, пока не отомстите предателю, захватившему мое королевство вопреки всем законам Божеским и человеческим.
— Повторяю, что обещаю вам это, ответил Дон Кихот. — Поэтому отныне, сеньора, вы можете откинуть гнетущую вас печаль и возвратить силу и крепость вашим ослабевшим надеждам; ибо с помощью Божьей и моего меча вы вскоре увидите себя в вашем королевстве, на престоле вашего древнего и великого государства, на зло и на горе изменникам, дерзнувшим его оспаривать. Итак, скорее за дело, ибо, как говорят, в промедлении — опасность!
Обиженная девица с большой настойчивостью пыталась поцеловать Дон Кихоту руку, но тот, будучи во всех отношениях учтивым и вежливым кавалером, этого не допустил; напротив, он ее поднял и обнял с большой учтивостью и вежливостью, затем велел Санчо подтянуть подпруги у Росинанта и немедленно принести ему полное вооружение. Санчо снял доспехи, висевшие на дереве, словно трофеи, и, подтянув подпруги, в одно мгновение вооружил своего господина. Тот, после того как вооружился, сказал:
— Едем же, во имя Божие, на защиту этой высокой сеньоры!
Цирюльник все еще продолжал стоять на коленях, изо всех сил стараясь подавить свой смех и придержать рукою бороду, — ибо, если бы она свалилась, возможно, что разлетелись бы прахом все их планы. Когда же он увидел, что просимый дар обещан и Дон Кихот с жаром спешит приняться за дело, он встал и взяв свою госпожу за другую руку, вместе с Дон Кихотом помог ей сесть на мула. Затем наш рыцарь вскочил на Росинанта, а цирюльник взмостился на своего скакуна; один только Санчо остался пеший, и тут он снова вспомнил о потере своего ослика, которого сейчас ему так не доставало. Однако он с этим легко примирился, ибо ему казалось, что господин его теперь на хорошей дороге и вот-вот станет императором, — ибо он нисколько не сомневался, что Дон Кихот женится на принцессе и сделается по меньшей мере королем Микомикона. Огорчало его только то, что царство это расположено в стране негров и что все его будущие вассалы будут чернокожими; впрочем, и тут его воображение подсказало ему выход. «Что за беда, — рассуждал он сам с собой, — что мои вассалы будут неграми? Уж будто так трудно погрузить их на корабли и отвезти в Испанию? Там я смогу их продать, мне заплатят наличными, а на вырученные денежки я приобрету себе какой-нибудь титул или должность и безбедно доживу свой век. У меня-то уж хватит сметки и сноровки, чтобы не проспать такой случай: ведь продать каких-нибудь тридцать или десять тысяч вассалов — это плевое дело; ей-Богу, я их мигом сбуду с рук, больших с маленькими, и пускай себе они негры — а я их сделаю беленькими и желтенькими. Не на такого дурака напали!» И так он был взволнован и обрадован этими мыслями, что забывал о неприятностях пешего хождения.
Священник и Карденио наблюдали все происходящее сквозь кустарник, ломая голову, что бы им такое выдумать, чтобы к ним присоединиться. Наконец священник, бывший большим хитрецом, придумал способ: вытащил из находившегося при нем футляра ножницы и с большим проворством остриг Карденио бороду, затем надел на него свой серый плащ и пристежной черный воротник, а сам остался в одном камзоле и штанах. Карденио так преобразился, что, если бы он поглядел в зеркало, он бы сам себя не узнал. Пока они переодевались, всадники их уже опередили, но им легко удалось выбраться раньше на проезжую дорогу, так как скалы и заросли этой местности не позволяли конным продвигаться так же быстро, как пешим. И так, они вышли из ущелий и пошли по равнине, а когда вдали появились Дон Кихот и его спутники, священник принялся в них всматриваться, показывая знаками, что он их узнает, и, проделав это некоторое время, с распростертыми объятьями кинулся к ним навстречу.
— В счастливый час я вас встретил, вскричал он, — о зерцало рыцарства, добрый мой земляк, Дон Кихот Ламанчский, цвет и сливки благородства, оплот и убежище обездоленных, квинтэссенция странствующих рыцарей!
Говоря это, он прижимал к груди левую ногу Дон Кихота. Тот, изумленный его словами и поведением, стал пристально его разглядывать и наконец узнал, после чего, крайне пораженный этой встречей, сделал усилие, чтобы слезть с лошади, но священник его удержал. Тогда Дон Кихот сказал:
— Дайте мне сойти, ваша милость, сеньор лиценциат: не подобает мне ехать верхом, в то время как столь почтенная особа, как ваша милость, идет пешком.
— Ни за что этого не допущу, — отвечал священник, — пусть ваше величие остается на лошади, ибо, сидя на ней, вы совершаете деяния и подвиги, славнее которых наш век не видел, я же, недостойный священнослужитель, удовольствуюсь, если кто-нибудь из спутников вашей милости возьмет меня на круп своего мула, и будет мне казаться, что, как рыцарь, еду я на коне Пегасе или на зебре, принадлежавшей знаменитому мавру Мусараке, что поныне спит зачарованный в великом холме Суле́ма близ великого Комплута.
— Я об этом не подумал, сеньор лиценциат, — ответил Дон Кихот, — но я уверен, что сеньора принцесса из любви ко мне прикажет своему оруженосцу уступить вашей милости седло, а самому устроиться на крупе, если только животное это выдержит.
— Мне кажется, что выдержит, — отвечала принцесса, — и я полагаю, что мне незачем приказывать, так как мой оруженосец столь учтив и любезен, что и сам не позволит духовной особе идти пешком, когда она может ехать верхом.
— Совершенно верно, — ответил цирюльник.
И, быстро спешившись, он предложил священнику сесть в седло, что тот и сделал, не заставляя себя долго просить. Но, к несчастью, мул был наемный, а следовательно, никуда не годный, и потому, когда цирюльник собрался сесть к нему на круп, тот вдруг приподнял задние ноги и два раза брыкнул ими в воздухе. Хорошо еще, что он не угодил маэсе Николасу в грудь или в голову, не то цирюльник, наверное, послал бы ко всем чертям свою поездку за Дон Кихотом. Все же это брыканье так на него подействовало, что он бросился на землю, забыв о своей бороде, которая тотчас же у него отвалилась: заметив это, он не придумал ничего лучшего, как закрыть лицо обеими руками и закричать, что у него выбиты все зубы. Дон Кихот, увидев, что пучок бороды без челюстей и без крови валяется поодаль от упавшего оруженосца, сказал:
— Клянусь Богом, вот великое чудо! Мул у него сорвал и отделил бороду, словно ножом срезал.
Видя, что положение опасно и что выдумка его может открыться, священник быстро подбежал к бороде и, подняв ее, бросился к маэсе Николасу, который продолжал лежать и стонать; он положил голову цирюльника себе на грудь и, бормоча какие-то слова, приставил ему бороду, а присутствующим заявил, что это — некое заклинание для приращения бород и что они сейчас в этом убедятся. Прикрепив маэсе Николасу бороду, священник отошел, и оруженосец встал здравый, невредимый и бородатый, как прежде. Дон Кихот был чрезвычайно удивлен и попросил священника при случае сообщить ему это заклинание, в уверенности, что действие его простирается не только на приращение бороды, — ибо если кому-нибудь оторвут бороду, на щеках его должны остаться болячки и раны: а раз это заклинание исцеляет решительно все, то, значит, польза от него не только для бород.
— Совершенно верно, — ответил священник и при первом же удобном случае пообещал сообщить заклинание.
Затем они порешили, что священник сядет на мула, и все трое будут по очереди сменяться: так и доедут они до постоялого двора, находившегося в двух милях оттуда. После того как трое уселись верхом, а именно — Дон Кихот, принцесса и священник, а трое — Карденио, цирюльник и Санчо Панса — двинулись в путь пешком, Дон Кихот сказал Доротее:
— Ваше высочество сеньора, ведите меня, куда вам будет угодно.
Но, прежде чем она успела ответить, заговорил лиценциат:
— Куда ваша светлость соблаговолит нас повести? Вероятно, в королевство Микомикон? Должно быть, так, или я ничего не мыслю в королевствах.
Доротея, понимавшая, в чем дело, мигом сообразила, что ей нужно ответить утвердительно, и потому сказала:
— Да, мой сеньор, путь мой лежит в это королевство.
— Если так, — продолжал священник, — то нам придется проехать через мою деревню, а оттуда ваша милость отправится в Картахену, где в добрый час и при попутном ветре вы сможете сесть на корабль. И если на море не будет бури, вы в каких-нибудь девять лет доедете до великого Меонийского, то бишь, Меотийского озера, а уж оттуда немногим больше ста дней пути до королевства вашего высочества.
— Ваша милость ошибается, — отвечала Доротея: — не прошло и двух лет, как я выехала из дому, и на всем пути погода мне не благоприятствовала; а все же я доехала и увидела того, кого так желала увидеть, — сеньора Дон Кихота Ламанчского, молва о котором, едва я ступила на берег Испании, достигла моего слуха и побудила меня разыскать его, чтобы прибегнуть к его великодушию и поручить мое правое дело силе его непобедимой руки.
— Довольно меня хвалить, — прервал ее Дон Кихот, — ибо я враг всякого рода лести, и допустив даже, что слова ваши не лесть, они все же оскорбляют мой стыдливый слух. Скажу лишь вам, сеньора, что, какова бы ни была моя доблесть, поскольку я вообще обладаю ею, она всецело к вашим услугам, и для вас я даже готов пожертвовать жизнью. Но для этого еще придет время, а сейчас расскажите мне, сеньор лиценциат, какими путями попали вы в эти места — один, налегке и без слуг; все это очень меня удивляет.
— Отвечу вам кратко, — начал священник. — Да будет известно вашей милости, сеньор Дон Кихот, что мы с нашим другом цирюльником маэсе Николасом, направлялись в Севилью за получением некоторой суммы денег, которую прислал мне один мой родственник, уже много лет тому назад переселившийся в Индию; и сумма не малая: шестьдесят тысяч добротных песо — это не пустяки. И вот, когда мы вчера проезжали по этим местам, напали на нас четыре разбойника и забрали у нас все дочиста, даже бороды, так что цирюльнику пришлось приделать себе фальшивую; этого же юношу, нашего спутника (прибавил он, указывая на Карденио), оставили в чем мать родила. Но самое удивительное это то, что, по словам окрестных жителей, грабители наши не кто иные, как каторжники, выпущенные на свободу неподалеку отсюда; и говорят, что сделал это, несмотря на сопротивление комиссара и стражи, какой-то храбрец. Несомненно, это или сумасшедший, или такой же негодяй, как и они, или же человек без души и совести: ведь он пустил волка на овец, лису на кур или муху на мед. Видно, замыслил он оскорбить правосудие и восстать против своего законного господина, короля, раз он нарушил мудрые его приказания; замыслил он, повторяю, галеры лишить их опоры, всполошить Санта Эрмандад, которая уже много лет отдыхает; словом, замыслил совершить дело, от коего душа его погибнет, да и тело не спасется.
Санчо успел рассказать священнику и цирюльнику о приключении с каторжниками, из которого его господин вышел покрытый славой, и поэтому священник нарочно так красочно расписывал, чтобы посмотреть, как к этому отнесется Дон Кихот. А тот при каждом слове менялся в лице, но не решался сознаться, что освободил эту славную компанию не кто иной, как он.
— Так вот кто наши грабители, — закончил священник, — и да простит милосердный Бог тому, кто укрыл их от заслуженной кары.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.