Глава XXX
в которой рассказывается об уме прекрасной Доротеи и многих других вещах, простых и занимательных
Не успел священник кончить, как Санчо воскликнул:
— Честное слово, сеньор лиценциат, да ведь этот подвиг совершил мой господин! Я и тогда ему говорил и указывал, чтобы он подумал о том, что делает, и что грех отпускать их на свободу: ведь на галеры-то отправляют их за величайшие злодеяния!
— Глупец, — сказал тут Дон Кихот, — не надлежит и не подобает странствующим рыцарям проверять, виновны или невиновны те удрученные, оскорбленные и закованные в цепи, которых они встречают на больших дорогах; им подобает только помогать нуждающимся, обращая внимание на их страдания, а не на их преступления. Я столкнулся с измученными и несчастными людьми, нанизанными на цепь, как четки или бусины на ожерелье, и поступил согласно данному мной обету, а остальное — пусть на небе рассудят. А кому это кажется дурным, тот ни аза не смыслит в рыцарстве и лжет, как мужлан и мошенник (выключая, конечно, святой сан сеньора лиценциата и почтенную его особу), и я докажу ему это мечом, как если бы меч мой лежал тут предо мной.
Сказав это, он укрепился в стременах и надвинул на лоб свой шишак, — ибо цирюльничий таз, который он принимал за шлем Мамбрина, висел у него на передней луке седла, приведенный каторжниками в такое состояние, что он весьма нуждался в починке.
Доротея, девица находчивая и остроумная, знавшая, что Дон Кихот поврежден в уме и что все, кроме Санчо Пансы, над ним потешаются, не пожелала отстать от других и так сказала обиженному Дон Кихоту:
— Сеньор рыцарь, вспомните о даре, который вы мне обещали, и о том, что вы не можете пускаться ни в какие другие приключения, как бы неотложны они ни были. Умерьте же ваш гнев; если бы сеньор лиценциат знал, что эти каторжники были освобождены вашей непобедимой рукой, он бы трижды зашил себе рот и трижды прикусил себе язык, прежде чем сказать что-либо не угодное вашей милости.
— Клянусь, что это правда, — подхватил священник; — да я бы себе прежде оторвал ус.
— Я замолчу, моя сеньора, — ответил Дон Кихот, — и сдержу справедливый гнев, закипевший в моей груди; отныне я буду тих и миролюбив, пока не исполню своего обещания. Но в награду за мои добрые намерения, прошу вас, скажите мне, если это не тяжело вам, в чем ваша печаль и сколько этих лиц, кто они и какого звания — на кого обрушится моя праведная, полная и достойная месть.
— Охотно вам отвечу, — сказала Доротея, — если только вам не наскучит слушать о моих невзгодах и напастях.
— Не наскучит, моя сеньора, — отвечал Дон Кихот.
На это Доротея сказала:
— Если так, то слушайте меня, сеньоры.
Как только она произнесла эти слова, Карденио и цирюльник подошли к ней поближе, желая узнать, какую историю сочинит умница Доротея; то же сделал и Санчо, находившийся в таком же заблуждении, как и его господин. А она, усевшись поудобнее в седле, откашлявшись и приготовившись, как это делается в таких случаях, с большой приятностью начала так:
— Прежде всего да будет вам известно, сеньоры, что зовут меня...
И тут она запнулась, потому что забыла, какое имя дал ей священник. Но последний сейчас же пришел ей на помощь, так как сразу понял, в чем затруднение, и сказал:
— Не удивительно, сеньора, что ваше величество смущается и затрудняется, желая пересказать нам свои невзгоды. Таково уж их свойство, что они лишают памяти тех, на кого сваливаются: люди в несчастье нередко забывают свои собственные имена, как это и теперь случилось с вами, забывшей, что зовут вас принцессою Микомиконой и что вы законная наследница великого королевства Микомикона. После этого напоминания ваше величество без труда сможет восстановить в своей удрученной памяти все, что вам будет угодно рассказать нам.
— Совершенно верно, — ответила девица, — и я надеюсь, что в дальнейшем я обойдусь без напоминаний и доведу до благополучной гавани мою правдивую историю. Отца моего, короля, звали Тинакрио Мудрый, ибо он был весьма сведущ в науке, называемой магией; и чрез нее открылось ему, что мать моя, королева Харамилья, должна умереть раньше него и что вскоре после того суждено и ему покинуть этот мир, а мне на роду написано остаться сиротой, без отца и матери. И хоть был он этим огорчен, но еще сильнее, как говорил он, удручало его другое: он доподлинно знал, что на большом острове, почти рядом с нашим государством, царствовал чудовищный великан по имени Пандафиландо Свирепоглазый (всем известно, что хотя глаза у него в порядке и на своем месте, а смотрит он всегда вбок, как будто он косой, и делает он это из ехидства, чтобы пугать и устрашать всех, на кого он смотрит). И вот, мой отец узнал, что, когда до великана дойдет слух о моем сиротстве, нападет он с большим войском на наше королевство и все у меня отнимет, не оставив мне даже маленькой деревушки, где бы я могла найти себе пристанище. Однако я могла бы избежать этого бедствия и разорения, если бы пожелала выйти за него замуж; но по всем данным отец мой полагал, что я никогда не соглашусь на такой неравный брак, и в этом он нисколько не ошибался, ибо никогда мне и в мысль не приходило обвенчаться ни с этим великаном, ни с другим каким, как бы велик и могуч он ни был. И еще сказал мне отец, что, когда он умрет и Пандафиландо двинется на мое королевство, я не должна и думать о сопротивлении, ибо это будет равносильно гибели; а надлежит мне, если я хочу спасти от смерти и полного истребления моих добрых и верных вассалов, добровольно очистить королевство, так как нет возможности защищаться против дьявольской силы этого великана. И завещал он мне немедленно с несколькими верными людьми отправиться в путь в Испанию и отыскать там спасителя от всех моих бедствий — странствующего рыцаря, чья слава в то время распространится по всему государству, а звать его будут, если только я хорошо помню, дон Асот или дон Хигот.
— Должно быть, он сказал: Дон Кихот, — прервал ее Санчо Панса, — или, по-другому, Рыцарь Печального Образа.
— Именно так, — ответила Доротея. — И еще он прибавил, что рыцарь этот — высокого роста, худощав лицом и что у него с правой стороны пониже левого плеча или где-то поблизости темная родинка с волосиками наподобие щетины.
Услышав это, Дон Кихот сказал своему оруженосцу:
— Иди-ка сюда, братец Санчо, помоги мне раздеться; ибо я хочу убедиться, действительно ли я тот самый рыцарь, о котором пророчил мудрый король.
— К чему же вашей милости раздеваться? — спросила Доротея.
— Чтобы посмотреть, есть ли у меня та родинка, о которой говорил ваш отец, — ответил Дон Кихот.
— Для этого незачем раздеваться, — сказал Санчо, — я и так знаю, что у вашей милости посредине спины как раз такая самая родинка, и это — знак мужественности.
— Этого совершенно достаточно, — сказала Доротея, — потому что между друзьями на такие мелочи не смотрят, и неважно, на плече она или на спине; главное, что родинка есть, а где бы она ни была, тело всюду одинаковое. Нет сомнения, что мой добрый отец предсказал правильно, и я тоже не ошиблась, обратившись к сеньору Дон Кихоту, так как его-то, несомненно, мой отец и имел в виду. Ведь с телесными признаками согласуется и добрая молва, которая идет о нем не только в Испании, но и во всей Ламанче, — ибо не успела я высадиться в Осуне, как уже услышала о его деяниях, и сразу же подсказало мне сердце, что его-то я и ищу.
— Но как же, моя сеньора, ваша милость могла высадиться в Осуне, — спросил Дон Кихот, — когда это не морская гавань?
Прежде чем Доротея успела ответить, вмешался священник и сказал:
— Сеньора принцесса, должно быть, хотела сказать, что, с тех пор как она высадилась в Ма́лаге, первое место, где она услышала о вашей милости, была Осуна.
— Да, именно это я и хотела сказать, — подтвердила Доротея.
— Тогда все понятно, — сказал священник. — Итак, продолжайте, ваше величество.
— Мне нечего добавить, — сказала Доротея, — разве только то, что, наконец, судьба надо мной сжалилась, и я нашла сеньора Дон Кихота. Теперь я уже считаю себя королевой и владычицей всего моего королевства, ибо по своей любезности и великодушию он соблаговолил согласиться отправиться со мной, куда я его поведу; а поведу я его к великану Пандафиландо Свирепоглазому для того, чтобы он его убил и возвратил мне то, что у меня незаконно им отнято. И все это должно совершиться как по писаному, ибо так предсказал мой добрый отец Тинакрио Мудрый. И еще оставил он грамоты, написанные по-гречески и по-халдейски, прочесть их я не умею, но значится в них следующее: если рыцарь, о котором мне предсказано, отрубив великану голову, пожелает на мне жениться, то должна я немедленно, без всяких отговорок, стать его законной супругой и вместе со своей особой отдать ему власть над всем королевством.
— Что ты на это скажешь, друг мой Санчо? — сказал тут Дон Кихот. — Ты слышишь, о чем идет речь? Не говорил ли я тебе этого? Вот у нас и королевство, которым мы можем править, и королева, на которой можем жениться.
— Ей-Богу, верно! — сказал Санчо. — Нужно быть болваном, чтобы не свернуть шею этому сеньору Пандаиладу и не жениться на принцессе! Что же, вы скажете, королева плоха? Хотел бы я, чтоб такие блошки прыгали в моей постели!
И, сказав это, он в знак особого удовольствия брыкнул обеими ногами в воздухе; потом схватил за уздечку мула, на котором ехала Доротея, и, остановив его, бросился перед ней на колени, умоляя позволить ему поцеловать ей руки, как своей королеве и сеньоре. Кто бы не рассмеялся, видя такое безумие господина и простодушие слуги! Доротея протянула ему руки и обещала сделать его важным вельможей, когда небо позволит ей снова вступить во владение своим королевством. Санчо стал ее благодарить в таких выражениях, что присутствующие снова рассмеялись.
— Такова, сеньоры, моя история, — продолжала Доротея. — Мне остается сказать вам, что из всей свиты, которую я вывезла из моего королевства, остался у меня один этот бородатый оруженосец, а все остальные потонули во время ужасной бури, настигшей нас в виду гавани; мы же с ним на двух досках чудом добрались до берега. Да и вся моя жизнь, как вы уже заметили, есть чудо и тайна. Если же я позволила себе что-либо лишнее и некстати, то виной этому обстоятельство, на которое в самом начале моего рассказа указал сеньор лиценциат: необыкновенные и беспрерывные испытания лишают памяти тех, на кого они обрушиваются.
— Сколько бы мне ни пришлось их пережить, как бы велики и удивительны они ни были, о высокородная и отважная сеньора, — заявил Дон Кихот, — служа вам, я не потеряю памяти! И я снова подтверждаю вам свое обещание и клянусь, что последую за вами на край света, пока не встречу свирепого вашего врага, у которого с помощью Бога и моей руки я надеюсь отрубить дерзкую голову лезвием этого доброго меча, — хотел было сказать, да не могу, потому что мой добрый меч похитил у меня Хинес де Пасамонте.
Последние слова он проговорил сквозь зубы, затем продолжал:
— А когда я его обезглавлю и введу вас в мирное владение вашим государством, вы сможете располагать собой по вашему свободному усмотрению, ибо память моя занята, воля пленена и разум похищен той... больше ничего не прибавлю; а только невозможно мне не только жениться, но даже и помыслить о женитьбе, хотя бы на самой птице Фениксе.
Эти слова Дон Кихота насчет невозможности жениться так не понравились Санчо, что с большой досадой он возвысил голос и сказал:
— Клянусь вам и присягаю, сеньор Дон Кихот, что вы не в своем уме: как же это возможно колебаться, когда дело идет о женитьбе на такой знатной принцессе? Что ж, вы думаете, судьба на каждом шагу будет вам посылать подобные удачи, как эта? Или, может быть, по-вашему, сеньора Дульсинея красивее? Конечно, нет — и наполовину так не красива; готов поклясться, что она принцессе и в подметки не годится! Значит, насчет моего графства пиши пропало, если ваша милость будет ждать, чтобы на дне моря выросли груши? Женитесь, непременно женитесь, забери вас сатана, не упускайте королевства, которое само плывет вам в руки ни за что, ни про что; а когда станете королем, сделайте меня маркизом или наместником, а там, по мне, пускай все идет к дьяволу!
Дон Кихот, услышав эти кощунства по отношению к своей госпоже Дульсинее, не стерпел и, подняв копьецо, без всяких слов и предупреждений закатил Санчо таких два удара, что тот растянулся во весь рост, и, если бы Доротея своим криком не удержала Дон Кихота, он, наверное, прикончил бы его на месте.
— Неужели вы думаете, подлый мужлан, — начал он через некоторое время, — что вы вечно будете со мной запанибрата, а я — вечно прощать вам ваши наглости? Не воображайте этого, окаянный негодяй, ибо вы негодяй, раз ваш язык посмел коснуться несравненной Дульсинеи! Да знаете ли вы, болван, бездельник, деревенщина, что она одна дает силу моей руке и что без нее я не мог бы убить блохи? А ну-ка, скажите, плут с языком гадюки, кто, по-вашему, завоевал это королевство, отрубил голову великану и сделал вас маркизом (ибо все это я считаю уже совершившимся: то, что задумано, сделано), — не доблесть ли Дульсинеи, избравшей мою руку орудием своих подвигов? Она сражается во мне и побеждает мною, а я живу и дышу ею, и от нее моя жизнь и бытие. О гнусный негодяй, как вы неблагодарны, вы, поднятый из праха земли и возведенный в знатные сеньоры! Благодетельнице своей вы платите за это злословием!
Как ни был Санчо избит, все же он услышал слова своего господина и, не без проворства поднявшись, укрылся за иноходцем Доротеи и оттуда ответил:
— Скажите мне, сеньор, если ваша милость решила не жениться на этой знатной принцессе, то, значит, королевство не будет вашим? А если так, то каких милостей мне от вас ждать? Вот на это-то я и жалуюсь. Обязательно женитесь на этой королеве, которая к нам прямо с неба свалилась, а потом вы сможете завести шашни с сеньорой Дульсинеей: ведь бывали же на свете короли, которые жили с любовницами. А что касается красоты, то уж я в это дело не вмешиваюсь, ибо действительно, раз на то пошло, обе мне кажутся красотками, хотя, впрочем, сеньоры Дульсинеи я никогда в глаза не видывал.
— Как не видывал? — перебил его Дон Кихот. — Да ведь ты только что, богомерзкий предатель, принес мне от нее привет!
— Я хотел сказать, что видел ее недостаточно долго, чтобы подробно, со всех сторон рассмотреть ее красоту и все ее прелести; но так, в общем, она кажется мне хорошенькой.
— Вот теперь я тебя прощаю, — сказал Дон Кихот, — и ты прости мне причиненную тебе обиду, ибо первые движения не зависят от воли человека.
— Уж это я знаю, — ответил Санчо; — а у меня первое движение — охота поговорить. Никак не могу удержаться, чтобы хоть разок не сказать того, что у меня на языке вертится.
— И все же, Санчо, — сказал Дон Кихот, — думай о том, что ты говоришь; ты ведь знаешь: повадился кувшин по воду ходить... продолжать не стану.
— Да уж хорошо, — ответил Санчо, — Бог в небе видит все проступки, и он рассудит, что хуже: плохо ли говорить, как я, или делать плохое, как ваша милость.
— Ну, довольно, — прервала Доротея. — Бегите, Санчо, поцелуйте руку вашему господину и попросите у него прощения, а впредь будьте осторожнее в похвалах и порицаниях и не говорите дурно о сеньоре из Тобосо, которой я готова служить, хоть я ее и не знаю; а в остальном доверьтесь Богу, и будут у вас владения, и заживете вы в них по-княжески.
Санчо, опустив голову, подошел к Дон Кихоту и попросил его пожаловать ему руку, которую тот протянул ему с достоинством; и, когда Санчо ее поцеловал, Дон Кихот дал ему свое благословение и предложил пройти с ним вперед: ему-де нужно расспросить его и побеседовать об очень важных вещах. Санчо повиновался, и, когда они немного опередили остальных, Дон Кихот сказал:
— С тех пор как ты вернулся, у меня не было случая узнать от тебя в подробностях, как ты исполнил поручение и какой принес ответ. Но сейчас, когда судьба дарует нам и место и время для этого, не лишай меня счастья услышать добрую весть от Дульсинеи.
— Спрашивайте, ваша милость, обо всем, что вам будет угодно, — ответил Санчо; — каков был привет, таков будет и ответ. Об одном только прошу вашу милость, сеньор мой, не будьте вы впредь столь мстительны.
— К чему ты это говоришь, Санчо, — спросил Дон Кихот.
— А к тому, — ответил Санчо, — что избили вы меня сейчас скорее за то, что прошлой ночью черт нас попутал поссориться, а не за мои слова о сеньоре Дульсинее, которую я люблю и уважаю, как святыню (хоть какая там у нее святыня!), — единственно за то, что она дорога вашей милости.
— Брось болтать об этом, — Санчо, прошу тебя, — сказал Дон Кихот, — твои слова мне неприятны. Я только что тебя простил, а ты сам знаешь, что говорится: «За новый грех — новое покаяние».
⟨В эту самую минуту увидели они перед собой на дороге какого-то человека верхом на осле, и, когда он подъехал ближе, они приняли его за цыгана. Но едва Санчо, у которого при виде каждого осла глаза из орбит готовы были выпрыгнуть, всмотрелся в незнакомца, как тотчас же он узнал в нем Хинеса де Пасамонте, — и, схватившись за нитку, то есть за цыгана, распутал клубок, а именно, догадался, что серый осел, на котором ехал Пасамонте, был его собственный. Так оно и оказалось. Пасамонте, чтобы его не узнали и не помешали продать осла, переоделся цыганом; на цыганском же языке и на многих других он говорил, как на своем родном. Увидел его Санчо и узнал, а увидев и узнав, громко закричал:
— Вор Хинесильо, отдай мне мое добро, верни мне жизнь, не смущай моего покоя, оставь моего осла, возврати мне мою усладу! Улепетывай, мошенник, убирайся прочь, воришка, и брось то, что не твое!
Столько бранных слов и не понадобилось; при первом же из них Хинес соскочил с осла и пустился рысцой, похожей на галоп, так что в одну минуту и след его простыл. Санчо подошел к своему Серому и, обняв его, сказал:
— Как тебе жилось, сокровище мое, ослик души моей, друг мой сердечный?
И, говоря это, он его ласкал и целовал, точно человека; а осел молчал, позволяя себя ласкать и целовать, и не отвечал ни слова. Подошли остальные и стали поздравлять Санчо с находкой, особенно же Дон Кихот, заявивший, что, несмотря на это, он не отменит своего уговора относительно трех ослят. Санчо поблагодарил его.⟩
В то время как Дон Кихот и Санчо были заняты своей беседой, священник сказал Доротее, что она в рассказе своем обнаружила большую ловкость, сделав его коротким и похожим на подобные же рассказы в рыцарских романах. Она ответила, что часто для развлечения читала эти романы; одного только она не знала, это — где находятся приморские страны и города, и поэтому наугад сказала, что высадилась в Осуне.
— Я так и понял, — ответил священник, — и поторопился вмешаться и все уладить. — Но разве не странно видеть, с какой легкостью этот злополучный идальго верит во все фантазии и выдумки только потому, что по слогу и складу они похожи на его сумасбродные книги?
— Вещь действительно странная, — сказал Карденио, — необыкновенная и доселе невиданная. Если бы кому захотелось нечто подобное выдумать и сочинить, не думаю, чтобы это ему удалось, какого бы острого ума он ни был.
— И это еще не все, — сказал священник. — Этот добрый идальго несет вздор, когда речь заходит о предмете его помешательства, обо всем же остальном он рассуждает вполне разумно и проявляет ясный и светлый ум: так что, если не заговорить с ним об его рыцарских материях, никак нельзя догадаться, что он не в своем уме.
А пока они вели этот разговор, Дон Кихот продолжал беседовать с Санчо:
— Друг мой Панса, бросим наши споры, и да разлетятся они, как пух над водой. Не помни зла, забудь обиды и скажи мне теперь: где, как и когда видел ты Дульсинею? Что она делала? Что ты ей сказал? Что она тебе ответила? С каким выражением на лице читала мое послание? Кто тебе его переписал? Одним словом, расскажи мне все, что в подобном случае заслуживает рассказа, вопросов и ответов, — не прибавляя и не присочиняя ничего, чтобы доставить мне удовольствие, а главное — ничего не опуская, дабы не лишить меня оного.
— Сеньор, — ответил Санчо, — если уж говорить правду, то письма вашего никто мне не переписывал, потому что я его не взял с собой.
— Ты говоришь правду, — сказал Дон Кихот, — потому что записную книжку, в которой я его набросал, я нашел у себя через два дня после твоего ухода, и это меня крайне огорчило, так как я не знал, что ты будешь делать, когда обнаружишь отсутствие письма; я все думал, что ты вернешься, как только спохватишься, что его нет.
— Так бы я и поступил, — ответил Санчо, — если бы не запомнил его наизусть, когда ваша милость мне его читала. Я продиктовал его ризничему, который ловко, слово в слово, его записал и при этом прибавил, что хоть много приходилось ему читать посланий об отлучении от церкви, но такого красивого послания он в жизнь свою не видел и не читал.
— И ты до сих пор помнишь его наизусть? — спросил Дон Кихот.
— Нет, сеньор, — ответил Санчо, — как только я его продиктовал, так сейчас же, за ненадобностью, поспешил забыть. Впрочем нет, начало я помню: «Превозмутительная...», виноват: «Превосходительная сеньора», и конец тоже: «Ваш по гроб Рыцарь Печального Образа», а в середку я поставил сотни три «душа моя», «жизнь моя» да «очи мои».
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.