Глава XXXI
о замечательной беседе Дон Кихота с его оруженосцем Санчо Пансой и о других происшествиях
— Все это недурно, продолжай дальше, — сказал Дон Кихот. — Когда ты пришел, что делала эта королева красоты? Должно быть, она низала жемчуг или золотыми нитками вышивала эмблему для ею плененного рыцаря?
— Нет, — ответил Санчо, — она на заднем дворе провеивала две фанеги зерна.
— Да, но имей в виду, — сказал Дон Кихот, — что зерна, к которым прикасались ее руки, превращались в жемчужины. А ты посмотрел, мой друг, какое это было зерно — просто белое или белоярое?
— Желтое, — ответил Санчо.
— Уверяю тебя, — сказал Дон Кихот, — это провеянное ее руками зерно дает, несомненно, белый хлеб. Но продолжай: когда ты вручил ей мое письмо, она его поцеловала? Или возложила себе на голову? Или проделала другие церемонии, достойные моего письма? Что она сделала?
— Когда я ей подавал письмо, она усердно трясла сито, в котором было порядком зерна, и сказала мне: «Положите его, друг мой, там на мешок: мне его читать недосуг, пока вот это все не провею».
— О мудрая сеньора! — сказал Дон Кихот. — Она хотела прочитать его не спеша, чтоб полностью им насладиться. Ну, дальше, Санчо; а во время своих трудов какие беседы вела она с тобой? Что спрашивала обо мне? И что ты отвечал? Ну, кончай же, рассказывай все, ничего не оставляя на дне своей чернильницы.
— Ничего она не спрашивала, — сказал Санчо, — но я ей рассказал, что ваша милость, служа ей, наложила на себя покаяние: бродит в горах, по пояс голый, как дикарь, спит на твердой земле, хлеб ест без скатерти, бороды не чешет и с плачем проклинает судьбу.
— Это ты плохо выразился, что я проклинаю судьбу, — возразил Дон Кихот; — напротив, я ее благословляю и буду благословлять все дни моей жизни за то, что удостоила она меня счастья любить такую высокую сеньору, как Дульсинея Тобосская.
— Высока-то она высока — вершка на три повыше меня будет, — ответил Санчо.
— А разве вы мерялись с ней, Санчо? — спросил Дон Кихот.
— А вот как мы мерялись, — ответил Санчо: — я ей подсобил взвалить мешок пшеницы на осла и стал с ней рядом; тут-то я и заметил, что она повыше меня на добрую пядь.
— Поистине, — сказал Дон Кихот, — этому высокому росту сопутствует, украшая его, мильон прелестей души. Но одного ты не станешь отрицать, Санчо: когда ты стоял рядом с ней, ты почувствовал сладкое благоухание, нежный аромат, нечто столь приятное, что нельзя выразить словами, какое-то благовоние или испарение, ну, как если бы ты был в лавке модного перчаточника?
— Скажу только, — отвечал Санчо, — что почувствовал я дух, как от мужчины, должно быть, потому, что от сильных движений она изрядно вспотела и разопрела.
— Не может этого быть! — вскричал Дон Кихот. — Просто у тебя был насморк, или ты почуял свой собственный запах. Но я-то знаю, как благоухает эта роза меж шипов, эта полевая лилия, этот раствор амбры.
— Все возможно, — ответил Санчо; — от меня часто идет такой дух, какой, мне показалось, шел тогда от ее милости, сеньоры Дульсинеи. И дивиться тут нечему: черта с чертом легко смешать.
— Итак, — продолжал Дон Кихот, — когда она кончила провеивать пшеницу и отправила ее на мельницу, что она сказала, прочитав письмо?
— Да она его и не читала, — ответил Санчо; — она заявила, что не умеет ни читать, ни писать. Взяла письмо да и порвала на мелкие кусочки, не желая, чтобы кто-нибудь его прочел и узнали в деревне про ее секреты; с нее мол, довольно и того, что я ей на словах передал насчет любви вашей милости и удивительного покаяния, которое вы ради нее на себя наложили. А под конец она мне сказала, чтоб передал я вашей милости, что она целует вам руки и что ей более желательно повидаться с вами, чем писать вам письма, и еще — что она вас умоляет и приказывает, чтобы вы по получении ее ответа выбрались бы из этих дебрей, перестали делать глупости и скоренько отправились в Тобосо, если только ничто более важное вас не задержит, так как ей весьма хочется повидать вашу милость. Очень она смеялась, когда я ей сказал, что ваша милость называет себя Рыцарем Печального Образа. Я ее спросил, был ли у нее наш приятель бискаец; она сказала, что был и что он хороший человек. Еще я ее спросил насчет каторжников, но она ответила, что до сих пор никого из них не видела.
— Пока все идет хорошо, — сказал Дон Кихот. — Но скажи мне, какую драгоценность подарила она тебе на прощанье за вести, тобою принесенные? Ибо между дамами и странствующими рыцарями существует издревле укоренившийся обычай: оруженосцам, наперсницам или карликам, приносящим вести от дам кавалерам и от кавалеров дамам, дарятся обыкновенно богатые драгоценности в награду за посольства.
— Возможно, что так; и, по-моему, это обычай хороший. Но, должно быть, так делалось в старину, а теперь принято дарить ломоть хлеба с сыром, вроде того ломтя, который протянула мне через забор сеньора Дульсинея, когда я с ней прощался; и могу еще прибавить, что сыр был овечий.
— Она обыкновенно бывает щедра, — сказал Дон Кихот. — Должно быть, в эту минуту у нее не было под рукой драгоценности, оттого она тебе и не дала. Впрочем, подарки и после Пасхи не лишни; я с ней поговорю и все улажу. Но знаешь, что меня изумляет, Санчо? Мне кажется, что ты слетал туда и обратно по воздуху: ведь ты в три дня с небольшим побывал в Тобосо и вернулся, а пути туда больше тридцати миль. Из этого я заключаю, что мудрый волшебник, который обо мне заботится и мне покровительствует (а такой у меня есть и должен быть, иначе я не был бы настоящим странствующим рыцарем), так вот, этот волшебник, вероятно, помогал тебе в пути, а ты не замечал. Это часто случается, что какой-нибудь мудрый волшебник уносит странствующего рыцаря, спящего на своей постели, а утром тот просыпается и сам не знает, как и каким образом очутился он за тысячу миль от того места, где заснул. Да, без этого странствующие рыцари не могли бы выручать друг друга в опасностях, как это они делают на каждом шагу; ибо иногда бывает, что, в то время как один из них сражается в горах Армении с каким-нибудь андриаком, со свирепым чудовищем или с другим рыцарем, — вдруг, в самый разгар боя, в минуту смертельной опасности, откуда ни возьмись появляется на облаке или на огненной колеснице рыцарь, его приятель, который только что перед тем находился в Англии, и выручает его, спасая от смерти; а к вечеру тот уже у себя дома и преспокойно ужинает, — а между тем от одного до другого места не меньше двух или трех тысяч миль. И все это благодаря искусству и мудрости этих мудрых чародеев, которые заботятся об отважных рыцарях. Поэтому, друг мой Санчо, я без труда верю, что ты мог в такое короткое время побывать в Тобосо и вернуться, ибо, как я уже сказал, кто-нибудь из моих мудрых покровителей перенес тебя по воздуху, а ты этого и не заметил.
— Так оно, верно, и было, — сказал Санчо. — Потому что Росинант скакал ни дать ни взять, как цыганский осел, у которого в ушах ртуть.
— Какая там ртуть! — перебил его Дон Кихот. — Да у него там был целый легион бесов, — ибо эта нечисть без устали сама носится и других, кого только ей вздумается, заставляет носиться. Но оставим это. Как мне, по-твоему, следует поступить, раз моя сеньора велит мне к ней явиться? С одной стороны, я обязан исполнить ее приказание, а с другой — это невозможно, так как я дал клятву принцессе, которая за нами следует, а закон рыцарства велит сперва сдержать данное слово, а потом уже думать о собственном удовольствии. Меня преследует и томит желание увидеть мою сеньору, и одновременно влечет и призывает долг чести и жажда закончить со славою начатое дело. Но вот что я решил: я поспешу добраться до этого великана, быстро срублю ему голову, благополучно водворю принцессу в ее владениях и сразу затем устремлюсь к той, чей свет озаряет мои чувства. Я, конечно, сумею оправдаться перед нею, и она даже одобрит мое промедление, так как оно послужит лишь к увеличению ее чести и славы: ибо все, чего я достиг, достигаю и достигну моим мечом в этой жизни, — все это проистекает от ее благосклонности и моей преданности ей.
— Ах, ваша милость, — воскликнул Санчо, — как плохо у вас голова устроена! Ну, скажите мне, сеньор, неужели ваша милость собирается так задаром проделать все это путешествие и упустить и прозевать такую богатую и знатную невесту, приносящую в приданое целое королевство, которое, как мне, честное слово, говорили, имеет больше двадцати миль в окружности и весьма изобилует всем необходимым для поддержания человеческого существования? Право, ведь оно больше, чем Португалия и Кастилия, вместе взятые! Не спорьте, ради Бога, лучше постыдитесь ваших слов и последуйте моему совету и — простите мне — женитесь немедленно в первом же местечке, где встретится священник; а не то и наш лиценциат обвенчает вас на славу. Заметьте, что я уже в таком возрасте, что могу давать советы, а этот вам точь-в-точь по мерке. Лучше воробей в руках, чем коршун в небе, и кто много имеет, да плохо выбирает, коли не худо ему, пусть на других пеняет.
— Слушай, Санчо, — сказал Дон Кихот, — если ты советуешь мне жениться только для того, чтобы я, убив великана, поскорей сделался королем и мог исполнить свое обещанье, осыпав тебя милостями, то знай же, что я и без женитьбы весьма легко могу удовлетворить твое желание. Ибо еще до вступления в бой я заключу условие, чтобы в случае моей победы мне отдали часть королевства, даже если я не захочу жениться на принцессе; и тогда я смогу подарить эту часть, кому мне захочется. А когда я ее получу, кому же мне ее подарить, как не тебе?
— Ясное дело, — ответил Санчо. — Но уж вы позаботьтесь, ваша милость, чтобы эта часть прилегала к морю, потому что, если тамошние края мне не понравятся, я погружу моих вассалов-негров на корабли и сделаю с ними то, что я уже раньше говорил. А только, ваша милость, вы теперь к сеньоре Дульсинее не заезжайте, а отправляйтесь себе убивать великана, и обделаем мы это дельце. Ей-Богу, мне сдается, что будет от него нам и большая честь и немалая польза.
— Повторяю тебе, Санчо, — сказал Дон Кихот, — что ты можешь на меня положиться: я последую твоему совету и сначала поеду с принцессой, а уж потом повидаюсь с Дульсинеей. Но имей в виду: о том, что мы с тобой тут обсуждали и решили, никому ни слова, даже нашим спутникам! Ибо если Дульсинея столь осмотрительна, что не желает открывать своих мыслей, то ни мне, ни другому кому не следует их разглашать.
— Но в таком случае, — сказал Санчо, — почему же вы отсылаете к сеньоре Дульсинее всех, кого побеждает ваш меч? Не значит ли это расписываться своим именем в том, что вы ее любите и что она ваша возлюбленная? А если уж необходимо, чтобы все побежденные падали на колени перед ее особой и объявляли, что они посланы вашей милостью и присягают ей в верности, так как же могут остаться втайне ваши общие мысли?
— О, как ты прост и глуп! — воскликнул Дон Кихот. — Разве ты не понимаешь, Санчо, что все это служит к вящему ее возвеличению? Должен тебе сказать, что по нашим рыцарским обычаям для дамы великая честь, когда ей служит много странствующих рыцарей, не помышляя ни о чем другом, как только служить ей ради нее самой, и не ожидая за все свои стремления иной награды, кроме чести быть принятыми в число ее рыцарей.
— Нам священник говорил в проповеди, — ответил Санчо, — что такой любовью следует любить Господа Бога: ради него самого, без надежды на награду и без страха наказания, — хотя я бы предпочел любить его и служить ему за что-нибудь.
— Черт побери этого деревенщину! — воскликнул Дон Кихот. — Иной раз он неплохо рассуждает, — право же, не хуже школяра!
— А я, ей-Богу, грамоты не знаю, — ответил Санчо.
В эту минуту маэсе Николас крикнул им, чтоб они немного подождали, так как компания решила остановиться и напиться у источника, протекавшего у дороги. Дон Кихот остановился к немалому удовольствию Санчо, который уже устал врать и боялся, как бы господин не поймал его на слове; ибо, хоть он и знал, что существует в Тобосо крестьянка по имени Дульсинея, однако он ее никогда в жизни не видел.
За это время Карденио успел переодеться в то платье, в котором наши друзья нашли Доротею, и хоть оно было и неважное, но все же не в пример лучше его прежнего. Все спешились у источника, и припасами, которые священник раздобыл в харчевне, слегка утолили мучивший их голод.
Пока они закусывали, на дороге появился какой-то мальчик. Он стал с большим вниманием всматриваться в путников, расположившихся у источника, затем вдруг бросился к Дон Кихоту и, обняв ему колени, притворно заплакал и сказал:
— Ах, мой сеньор! Неужели ваша милость меня не узнает? Да ведь я тот самый Андрес, который был привязан к дубу и которого ваша милость освободила!
Дон Кихот его узнал и, взяв за руку, обратился к присутствующим со словами:
— Теперь вы можете убедиться, сеньоры, как необходимо, чтобы в мире существовали странствующие рыцари, которые восстанавливают справедливость и мстят за обиды, творимые на свете злыми и порочными людьми. Знайте же, сеньоры, что несколько дней тому назад, проходя по лесу, услышал я крики и жалобные стоны, как будто кого-то обижали и истязали; побуждаемый чувством долга, поспешил я на звук этого плачевного голоса и увидел мальчика, привязанного к дубу, — я весьма рад, что он сейчас перед вами, ибо он может служить свидетелем и подтвердить, что я не лгу. Итак, он был привязан к дубу, обнаженный до пояса, а рядом с ним стоял крестьянин (я впоследствии узнал, что это был его хозяин) и до крови стегал его конскими вожжами. Как только я это увидел, я спросил, за что он так жестоко бьет; грубиян ответил, что бьет он его потому, что он его слуга, и не за то, что он простофиля, а за то, что повадки у него воровские. А тогда мальчик сказал: «Сеньор, он меня бьет за то, что я у него прошу свое жалованье». Хозяин рассыпался в объяснениях и оправданиях, которые я выслушал, но не признал правильными. В конце концов я велел отвязать мальчика, и крестьянин мне поклялся, что он отведет его к себе и заплатит ему все до последнего реала, даже с процентами. Правда это или нет, сынок Андрес? Заметил ли ты, как строго я ему это объявил и как униженно обещал он исполнить все, что я ему предписал, велел и приказал? Отвечай, не смущайся и не бойся; расскажи этим сеньорам все, что было, дабы они увидели и поняли, сколь полезны бывают на больших дорогах странствующие рыцари.
— Все, что ваша милость рассказала, — истинная правда, — ответил мальчик, — только конец дела был не такой, как ваша милость полагает, а совсем наоборот.
— Как наоборот? — спросил Дон Кихот. — Значит, хозяин тебе не заплатил?
— Не только не заплатил, а едва ваша милость выехала из лесу и остались мы вдвоем, как он опять привязал меня к дубу и снова так меня отстегал, что остался я, как святой Варфоломей, с ободранной кожей. И при каждом ударе отпускал он какую-нибудь шутку или прибаутку, издеваясь над вашей милостью, так что, не будь мне больно, я наверное бы хохотал. И оставил он меня в таком виде, что до сегодняшнего дня я провалялся в больнице, лечась от ран, причиненных этим дрянным крестьянином. А во всем этом виновата ваша милость, ибо, если бы вы ехали своей дорогой и не лезли бы туда, куда вас не звали, и не путались бы в чужие дела, мой хозяин удовольствовался бы дюжиной-другой ударов, а потом бы отвязал меня и заплатил свой долг. Но так как ваша милость оскорбила его без всякого повода и наговорила множество бранных слов, он разозлился, но не посмел выместить свою злобу на вашей милости; и вот, когда вы уехали, вся эта туча разразилась над моей головой, да так, что я, должно быть, уж никогда в жизни не поправлюсь по-настоящему.
— Ошибка моя состояла в том, — сказал Дон Кихот, — что я уехал оттуда прежде, чем он тебе заплатил; ибо по долгому опыту мне следовало знать, что мужик никогда не держит слова, когда это ему невыгодно. Но ведь ты помнишь, Андрес, что я поклялся, если он тебе не заплатит, разыскать его, где бы он ни спрятался, хотя бы в чреве кита.
— Это правда, — ответил Андрес, — да проку-то из этого не вышло никакого.
— Ты сейчас увидишь, будет прок или нет! — воскликнул Дон Кихот.
С этими словами он поспешно встал и велел Санчо оседлать Росинанта, который пасся, пока они закусывали.
Доротея спросила, что он намерен делать. Он ответил, что поедет разыскивать крестьянина, чтобы наказать его за ослушание и заставить уплатить Андресу все до последнего мараведи, назло всему мужичью на свете. Тогда она попросила его припомнить, что, согласно данному ей обещанию, он не может пускаться ни в какие предприятия, пока не устроит ее дел; что все это ему известно лучше, чем кому бы то ни было, а потому он должен сдержать свой пыл до возвращения из ее королевства.
— Да, это правда, — сказал Дон Кихот. — Придется Андресу потерпеть до моего возвращения, но я еще раз обещаю и клянусь, что не успокоюсь, пока не отомщу за него и не заставлю заплатить ему.
— Не верю я в ваши клятвы, — сказал Андрес, — и всякой мести в мире я бы предпочел, чтоб было у меня с чем добраться сейчас до Севильи. Дайте мне съестного на дорогу, если у вас найдется, и оставайтесь с Богом, и вы и все странствующие рыцари, и пусть они настранствуют себе столько добра, сколько они мне его настранствовали.
Тут Санчо вытащил из своего запаса ломоть хлеба и кусок сыра, отдал их мальчику и сказал:
— Возьмите-ка это, сынок Андрес; мы все разделяем ваше горе.
— Так какая же доля его приходится на вас? — спросил Андрес.
— Вот эта самая доля хлеба и сыра, что я даю вам, — ответил Санчо, — так как одному Богу известно, буду ли я их иметь или нет; ибо должен я вам сказать, что нам, оруженосцам странствующих рыцарей, приходится переносить и голод, и злоключения, и другие невзгоды, которые легче перенести, чем о них рассказывать.
Андрес схватил хлеб и сыр и, видя, что никто ему больше ничего не дает, опустил голову и, как говорится, закинул ноги за плечи. Только на прощанье он сказал Дон Кихоту:
— Ради Бога, сеньор странствующий рыцарь, если вам еще когда-нибудь доведется со мной встретиться, пожалуйста, не защищайте и не заступайтесь за меня, хотя бы меня резали на куски; ибо, как бы ни велика была моя беда, от помощи вашей милости она станет еще горше, и да будьте вы прокляты вместе со всеми странствующими рыцарями, когда-либо жившими на свете.
Дон Кихот хотел подняться, чтобы наказать его; но Андрес бросился улепетывать так проворно, что никто не решился его догонять. Очень смущен был Дон Кихот рассказом Андреса, и присутствующие должны были делать величайшие усилия, чтобы удержаться от смеха и не смутить его окончательно.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.